Социальная эксклюзия как фактор самоорганизации в молодежной среде
Ольга Владимировна Исакова
Аннотация
Статья посвящена мало исследованной и практически не артикулируемой в публичном пространстве молодежной тематике в сфере социологии. Представляется, что социальная эксклюзия, которая привычно категоризирует общественную дискриминацию и социальную депривацию и имеет последствием неравенство доступа граждан к социальным ресурсам, в молодежной среде обретает вынужденнодобровольный характер. На основе концептуального осмысления и анализа эмпирического материала определяется новая грань социальной эксклюзии как фактора дистанцирования молодежи от властных и социальных институтов, в результате чего самоорганизация данной социальной группы ориентируется на неформальные регуляторы, придающие ей спонтанность и стихийность, которые создают дефицит институционального доверия и возможностей участия молодежи в разработке принципов политики государства, реализуемой по отношению к ней, подготовке и воплощении соответствующих социальных проектов.
Ключевые слова: социальная эксклюзия, самоорганизация молодежи, властные и общественные институты, социально-воспроизводственная группа, формальные и неформальные регуляторы
Abstract
Social Exclusion as a Factor of Self-organization in the Youth Environment Olga V. Isakova
The article is focused on the topic of youth in sociology, which has been little explored and hardly articulated in the public space. It appears that social exclusion, which habitually categorizes societal discrimination and social deprivation and has the consequence of inequality of citizens' access to social resources, is involuntary in the youth environment. On the basis of conceptual understanding and analysis of empirical material, a new facet of social exclusion as a factor of distancing youth from power and social institutions is determined, as a result of which the self-organization of this social group is focused on informal regulators that give it spontaneity and randomness, which create a deficit of institutional trust and opportunities for youth participation in developing principles of state policy implemented in relation to it, preparation and implementation of relevant social and economic policies.
Keywords: social exclusion, youth self-organization, governmental and public institutions, socio-reproduc- tive group, formal and informal regulators
Представители современной науки серьезно озабочены перспективами социологии для общества, превращением социологического исследования в инструментарий социального диагноза и экспертизы. Опасения ученых вызывает тот факт, что социальная эксклюзия, описываемая как феномен структурной дискриминации и депривации, «работает», в основном, в направлении изучения и прогностики влияния «избыточных» социальных неравенств и возникновения групп социального исключения. Накопленный концептуальный и социально-эмпирический материал, изложенный, в частности, в исследованиях Н.Е. Тихоновой (Тихонова, 2003), О.И. Шкаратана (Шка- ратан, 2018), Д.Л. Константиновского (Константиновский и др., 2014), Ж.Т. Тощенко (Тощенко, 2015), позволяет констатировать, что социальная эксклюзия как описание и объяснение влияния социально-структурных диспропорций является сдвигом в социологической мысли в сторону достижения большей достоверности в оценке российского общества.
В то же время отечественные исследователи находятся под «очарованием» новейших зарубежных теорий (общество позднего модерна, общество риска, индивидуализированное общество, глобализируемое общество, общество новых социальных неравенств). Несомненно, указанные теоретические концепты содержат определенный «стартовый набор» элементов для понимания социальных реалий российского общества, но с одной существенной оговоркой. Здесь, пожалуй, следует согласиться с российскими неомарксистами в том, что, представляя собой сочетание «неорганических обломков», общественные связи и взаимодействия в российском обществе демонстрируют незавершенность модернизации и не являются продуктом зрелого капитализма как подступа к социальному постмодерну (Есть ли будущее у капитализма? ..., 2015). Это означает, что социальная эксклюзия в российском обществе может трактоваться как социальная дискриминация в широком ее смысле на институциональном уровне, однако не может игнорироваться и значимость социальной эксклюзии в контексте добровольного самоограничения в доступе к общественным ресурсам, стремление достичь автономности на основе дистанцирования от организованных структур, легитимировать поле «неправовой» свободы. социальная эксклюзия самоорганизация молодежный
Особый интерес к социальной эксклюзии в российском варианте как состоянию транзитивности, ведущему, с одной стороны, к осознанию социальной дискриминации, с другой - к принятию позиции дистанцирования, исключения из общественных связей и влияния организованных структур (властных и общественных институтов), обусловлен тем, что российская молодежь как социально-воспроизводственная группа не выполняет функциональную миссию. Это происходит и в силу объективно складывающихся условий, таких как узость рынка труда, отложенная безработица, низкая социально-территориальная мобильность, легитимированность неформальных социальных связей, и в определенной степени под влиянием анархизма, спонтанности, позиционирования независимости от социально-правового контроля (Константиновский и др., 2014).
Есть необходимость рассматривать социальную эксклюзию в молодежной среде российского общества относительно самоорганизации данной возрастной группы, так как, на наш взгляд, этот фактор практически не осмыслен, что становится очевидно, когда встает вопрос о том, на какую социальную миссию претендует российская молодежь, каким образом складываются ее отношения с обществом и в какой степени молодежь обладает для формирования социально-консолидированной позиции ресурсом самоорганизации как способности формировать контур действия, выражать себя как группа, имеющая собственные потребности и интересы через представительство, компетентность, самодисциплину.
Изучение текущего состояния самоорганизации российской молодежи не внушает оптимизма, так как исследователь вынужден анализировать «островки» организации в просторе спонтанности, констатировать, что большинство молодых россиян не вовлечены в молодежные ассоциации и общества и в лучшем случае являются участниками нерегулярных массовых акций. При этом обнаруживается два «несовместимых» пласта: «тонкий» слой легитимированных в общественно-политическом дискурсе молодежных организаций (по аналогу «Росмолодежи») и «беспредельная» спонтанность, в которой изредка появляются малые организованные группы. Когда российские исследователи были вовлечены в изучение нового социального явления в молодежной среде, они уверились в свидетельстве, что субкультурные группы трудно квантифицируемы по признакам организации (численность, состав, масштаб деятельности, структура подчинения, способ выработки решений). Полученный срез данных об интересе к определенным субкультурам, о степени их популярности в молодежной среде убеждает в том, что самоорганизация этой возрастной группы является результатом добровольной социальной эксклюзии (Молодежь в городе: культуры, сцены и солидарности ..., 2020).
Большинство субкультурных групп актуализированы в той степени, в какой дистанцируются от сложившихся в российском обществе социально-политических, социально-экономических, меж-поколенческих отношений. В субкультурных практиках утверждается «иное свое» самоорганизации молодежи, то есть, присутствует феномен действия, акционизма, культурной оппозиции или культурного сотрудничества «внутри» и в отношениях с властными институтами. Однако это не является свидетельством самоорганизации молодежи в классическом смысле. На переднем плане стремление создать замкнутую модель действия для «близких и своих». Дифференциация молодых людей по интересам не является сознательно продуманным механизмом, следствием социального планирования и проектирования. Субкультурные группы организованы в тех пределах, которые позволяют им сформировать свое социальное лицо, но в той же степени не быть готовыми к самоорганизации на уровне налаживания устойчивых социальных связей, «обрастания» культурно-символическим кодом и актуализации совместных целей действий.
Мы далеки от мысли «вспомнить молодость комсомола», чтобы руководящей рукой «взрослых» общественно политических сил форсировать образование организаций молодежи. В данном возрастном сообществе доминирует установка на потребление, не требующая организационной лояльности, а использование символических кодов является условием «спорадической» самоорганизации, отличной от той, которая могла бы интерпретироваться как свидетельство «необъяснимого» социального взросления российской молодежи. «Многоцветье» молодежных субкультур является свидетельством того, что рано ждать наступления самоорганизации молодежи, консолидированной на основе выработанных в ее среде приемов и процедур объединения.
Анализируемые молодежные субкультуры не претендуют на статус организованных структур, соперничающих или взаимодействующих с созданными при содействии государственных и общественных институтов. Здесь также не хотелось бы использовать постмодернистскую схему новых жизненных форм данной возрастной группы, так как российская молодежь не проявляет себя носителем резких изменений в образе жизни и стиле поведения. Наоборот, большинство молодых россиян ориентированы на воспроизводство уже апробированных алгоритмов жизни, разделяют межпоколенческие стереотипы. Уровень притязаний современной молодежи не может квалифицироваться в качестве перехода к новым организованным формам деятельности, хотя и прервана институциональная и культурная преемственность с предшествующим периодом в развитии российского общества.
Не следует забывать, что молодежь испытывает институциональное недоверие. Именно это обстоятельство и определяет свойственное данной социальной группе чувство «организационного скепсиса», нежелание принимать на себя обязательства регулярного участия в чем-либо, является причиной отсутствия у молодых людей организационной лояльности, стремления не признавать структуру подчинения и легитимировать лидеров молодежных организаций. Однако самоорганизация молодежи является условием рационализации, прогнозирования, оценки ресурсов и перспектив развития общества, в связи с чем она, как регуляция деятельности молодого поколения, не перестает играть важную роль в системе социальных взаимодействий. Другое дело, что утверждается социальная эксклюзия, которая, можно предположить, является процедурой «расширения возможностей», результатом отказа следовать в самоорганизации референтным образцам, допускать социальный риск. Как пишут Ю.А. Зубок и В.И. Чупров, «лучше иметь в сложившихся условиях синицу в руках, чем журавля в небе» (Зубок, Чупров, 2008).
Типичной для самоорганизации молодежи ситуацией является выбор между преодолением дискриминации как способа интеграции в общество и эксклюзией, понимаемой в используемом нами смысловом контексте как добровольное, хоть и испытывающее влияние вынуждающих внешних условий, действие, направленное на отказ от организационных структур и предусматривающее возможность поливариантности социального поведения. Традиционные организационные механизмы молодежи обусловлены социально-политическими и морально-этическими соображениями предписанности, обеспечивающими преемственность социального развития. Самоорганизация в таком контексте есть переход к организации, становлению вертикально интегрированных связей, легитимации формальных социальных норм.
Действующий механизм социальной эксклюзии проявляется в молодежных субкультурах, стирает грани между функциональностью и нефункциональностью, основываясь на том, что для молодых людей важны действие, акция, увлеченность по сравнению с предписаниями и регуляторами организационного влияния. Одновременно повышается роль ситуативно-конвенциональных механизмов социальной регуляции внутри молодежной среды, когда самоорганизация воспринимается средством «выбора» взаимных интересов и увлечений и не предусматривает наличие обязательных качеств для организованного действия.
Конкретизируя это положение, следует сказать о том, что «благодаря» социальной эксклю- зии «капиталом» становится взаимное доверие, ограниченное кругом единомышленников и близких и не требующее привлечения новых адептов и сторонников. При этом не нужно забывать, что социальная эксклюзия в молодежной среде имеет несомненный депривационный смысл и не может способствовать достижению уровня сплоченности социальной группы, повторяющей опыт массовых организаций типа комсомола. «Росмолодежь», о которой говорилось выше, является распределительной структурой, через которую проходит финансирование лояльных государству молодежных организаций. Ее деятельность ограничена пределами решения тактических, конъюнктурных задач, выполнения консультационных действий в рамках согласования с государственными институтами того, какими могут быть приоритеты и цели молодежных организаций.
Следует заключить, что «Росмолодежь» вполне пригодна для смягчения организационных противоречий в молодежной среде, однако в ее деятельности отсутствует ресурс влияния на самоорганизацию данной возрастной группы, для того чтобы обеспечивать развитие молодежи на основе социальных саморегуляторов. Имеется в виду, что «игроизированные» молодежные акции дистанцируются от бюрократизации, иерархии, достижения организационного единства, чтобы случайно не повторить судьбу ушедших в прошлое молодежных движений.
Превращение самоорганизации молодежи в современных условиях в действенный инструмент защиты интересов этой социальной группы и улучшения ее положения в российском обществе не имеет ближайшей перспективы, так как в проявляемых формах спорадической самоорганизации исключены или не артикулируются публично цели и задачи, связанные с социальной политикой в отношении молодого поколения. Возможно, срабатывает «усталость» в связи с разочарованием в механизмах саморегуляции, не достигающих результативности кроме групп «одного требования» и «одного дня».