В картине Подводного царства художник создавал иллюзию водной стихии с бесчисленными рыбами в золотой и серебряной чешуе, красными кораллами и сказочными морскими чудищами. Бесконечной чередой проходили по сцене усатые сомы, раки, чешуйчатые обитатели морских глубин и даже выплывающий сверху огромный кит с разинутой пастью. Увлекшись сказочностью сюжета и ликвидировав контраст волшебного и реального, постановщики превратили «Садко» в большую театральную феерию. Пестрые толпы народа и изобразительный ряд в каждой из семи картин «Садко» - вот что запоминалось в спектакле. Рецензент писал: «С первой картины до последней зритель находится в нетерпении, какой еще неожиданностью его поразят. Конечно, в феерии так и должно быть!» [3, c. 4].
Все достоинства поставленного на сцене Большого театра «Садко» не смогли скрыть основной недостаток спектакля, который по единодушному мнению критиков и зрителей сводился к тому, что в этом грандиозном сказочном спектакле (по выражению В. Гординского) «игра вещей почти что ликвидировала игру людей» [Там же]. О том, что музыка превратилась в аккомпанемент к декорациям, и об очевидном разрыве исполнительского и декоративного стиля постановки, сообщалось во всех отзывах на спектакль. Музыкальная составляющая также оказалась лишена художественного равновесия.
Дирижер А. Мелик-Пашаев в стремлении соответствовать визуальным эффектам спектакля срывался на громоподобные звучания оркестра - критики отмечали отсутствие «прозрачности и мягкости» в сопровождении вокальных партий. Мелик-Пашаев писал: «В частности мною убраны и многочисленные ферматы и задержания в партиях Любавы и Садко <…> В смысле модификации темпов я стремился к возможно большему их слиянию, к развитию одного из другого, что, несомненно, служит большой спаянности сочинения, большей связности отдельных его элементов» [12, c. 17]. Другими словами, музыка консолидировалась не с певцами, а с оформлением постановки.
Очевидец спектакля писал: «Неуемная фантазия режиссера страшно перегрузила спектакль ненужными развлекательными моментами, вроде плавающих в подводном царстве гигантских китов и прочих морских чудовищ, и тем самым задавила не только идею оперы, но и всю музыку Римского-Корсакова, которую зритель, увлекшись рассматриванием всех Їчудес?, уже не слушал» [6, c. 233].
В гипертрофированной феерии Лосского и Федоровского певцы-актеры терялись как второстепенные составляющие грандиозного шоу. В стремлении намеренно раздвинуть и увеличить сценическое пространство Лосский прибегнул к увеличению числа участников действа, трактуя хоровую массу как многоликое, но единое действующее лицо. Отсюда в работе с хором появлялась «кордебалетная» трактовка движений «то вздымающего руки, то устало машущего в приветственном экстазе» [10, c. 4]. Хор двигался в спектакле одинаково на том основании, что он пел одну и ту же музыку. Соответственно сцена заполнялась не столько действием, сколько людьми и бутафорией: «Людей на сцене слишком много, двигаться им негде, и большая часть движений проделывается почти на месте» [19, c. 4], - писал В. Цуккерман.
Плотное заполнение сценического объема по диагонали привело к тому, что исполнители главных партий как бы потерялись в масштабе декораций и пестрой толпы. В рецензии на спектакль Г. Поляновский отмечает: «С людьми постановщики справились менее удачно, нежели с оформлением. С некоторыми персонажами режиссер Лосский не справился, а расправился» [10, c. 4]. Очевидно, что режиссер и не предполагал ставить актеров в центр спектакля, главной задачей «Садко» было создание масштабной театральной феерии. Интересно, что ряд мизансцен с участием Волховы и Любавы решался постановщиками в «интермедийном» плане. Во второй картине оперы на берегу Ильмень-озера прямо в середине действия неожиданно опускался интермедийный занавес, и получалось, что дуэт Садко и Волховы проходил на авансцене. «Памятуя о том, чтобы артисты не были убиты, - так аргументировал необходимость занавеса Федоровский, - для них создается интимная обстановка, где они проводят свободно вокальный дуэт. Это сделано для того, чтобы вокальный дуэт сильнее доходил до слушателя» [14, ед. хр. 998].
Разнобой в трактовке главных героев оперы критик отмечал у разных исполнителей постановки: «Иконописный лик Садко у Федотова и разудалый Садко у Озерова. Задорный и сочный образ гусляра Нежаты у Златогоровой и худосочный, блеклый тон у Петровой» [10, c. 4]. Кроме того, по наблюдению рецензента, актеры существовали на сцене вне жанра спектакля: «Федоровский ставил сказку, а исполнители играли в подавляющем большинстве бытовую пьесу Островского. Садко был похож на Василькова из ЇБешеных денег?, а его любовная сцена с Царевной по своей плотности и Ївещнсоти? на фоне трепетного лирического расцвета в озере казалась выхваченной из замоскворецкого быта» [15, c. 3]. Лосского привлекала дисциплина форм, актеры и хор представлялись режиссеру лишь частью общей композиции.
В грандиозном спектакле образ Садко должен был подняться до уровня мифического героя, чтобы соответствовать масштабам Древнерусского Карфагена и Океян-моря. Лосский выделяет в «Садко» трех героев: Новгород, Морскую стихию и Садко. Своим искусством герой подчиняет силы природы, и в результате этой победы разливается Волхова-река - желанный торговый водный путь для новгородских купцов. По замыслу Лосского, Садко - поэт и мечтатель, ко всему прочему, его мечты счастливым образом сбываются. Бедняк становится богатым купцом. Но стремился Садко к обогащению не ради собственного тщеславия, а для продвижения Новгорода как торгового центра: «Золото для него не цель, а средство. Садко - энтузиаст» [7, c. 260], - сообщал режиссер. В постановке 1935 года выпуска «разудалый» Садко в исполнении Н. Озерова существовал на сцене в «мхатовской» причинно-следственной логике поведения персонажа, играя «замоскворецкий быт», он не поднимался до уровня эпического обобщения художественного образа.
Масштаб дорогостоящей постановки «Садко» на сцене ГАБТа спровоцировал внимание партийного руководства к проблемам развития оперной режиссуры. Превосходно сделанный спектакль много терял от недостатка художественного равновесия между зрелищными эффектами и музыкальным исполнением: «Такими же дорогостоящими феериями будут и дальнейшие постановки театра, если он не выработает четкую творческую программу и не приложит всех усилий, чтобы поднять на недосягаемую высоту самое главное в опере - музыку» [15, c. 3]. Обилие постановочных и декоративных эффектов в спектакле «Садко» приобрели самодовлеющий характер, таким образом ущемляя значение музыки и певцов.
После премьеры были устроены не только зрительские обсуждения постановки, но и собирались мнения самих участников спектакля. Известно, что артисты М. Рейзен и И. Козловский сетовали на «вакханалию красок», «стоэтажные небоскребы» и «почти натуральной величины корабли» [4, c. 193]. М. Рейзен писал: «ЇСакдо?, может быть, является прекрасной художественной выставкой, но из-за чудовищной гипертрофии зрелищной стороны, задавившей все остальные необходимые в опере элементы, в том числе актера, он не является полноценным оперным спектаклем» [2, c. 217].
Уже осенью 1936 года в сценическую версию «Садко» были внесены различного рода режиссерские поправки. В первой картине сцена пира лишилась своего «вселенского» размаха (сократились процессии слуг с блюдами), а также были убраны различные «излишества» в сцене «Торжища» [4, c. 205]. Несмотря на критику, этот грандиозный спектакль «большого стиля» пользовался зрительским успехом и шел на сцене Большого театра до конца 1940-х годов.
Список литературы
1. Гиляровская Н. Ф. Ф. Федоровский: монография. М. - Л.: Искусство, 1946. 140 с.
2. Гозенпуд А. А. Русский советский оперный театр. Л.: ЛГИТМиК, 1963. 440 с.
3. Городинский В. Садко // Правда. 1935. 10 мая.
4. Грошева Е. Большой театр Союза ССР. М.: Музыка, 1978. 396 с.
5. Зрительское обсуждение спектакля «Садко» // РГАЛИ. Ф. 648. Оп. 2.
6. Калиашвили М. По трудному пути. Воспоминания. Тбилиси, 1969. 328 с.
7. Лосский В. А. Мемуары. Статьи и речи. Воспоминания о Лосском. М.: Госмузиздат, 1959. 367 с.
8. Луначарский о массовых празднествах, эстраде, цирке. М.: Искусство, 1981. 424 с.
9. Покровский и художники // Сцена. 2007. № 3. С. 21-22.
10. Поляновский Г. «Садко» в Большом театре // Советское искусство. 1935. 17 мая.