Возможно, среди правительственного лагеря бытовали иные мысли? Видный политик С.Ю. Витте, размышляя по поводу террористических убийств совершенных эсерами, понимает, что с точки зрения либерализации режима и общественного прогресса они приносят больше вреда, чем пользы. Однако, то, что для построения гуманного государства могут использоваться убийства, не вызывало отторжения у министра.
П.А. Столыпин в частном разговоре упоминая о националистически окрашенном революционном терроре, признавался в тягостном впечатлении от мест, где проживали многие российские евреи. Резюме министра - сама жизненная ситуация толкает еврейскую молодежь в ряды революционеров.
После убийства В.К. Плеве даже консервативные «Московские ведомости» осуждали не только террористов, но и самого министра, возлагая на него самого ответственность за такой финал.
Верно подметил бывший социал-демократ, а затем кадет А.С. Изгоев (Ланде): «часть русского общества, не сочувствуя террору, в то же время не отказалась от мысли, будто насильственное устранение с политической арены тех или иных лиц, может оказать заметное влияние на судьбы общественного развития…поддерживаемая примитивными формами нашей общественной жизни разделяется не только левонастроенными, но и правыми элементами русского общества». Среди консервативных кругов бродили мысли о физическом устранении С.Ю. Витте, П.Н. Милюкова.
Либеральное направление российской общественной мысли также обращало свое внимание на проблему террора.
П.Б. Струве, проделавший мучительную эволюцию от марксиста к видному деятелю кадетской партии в журнале «Освобождение» № 52 пишет, что террор является морально противоестественным, но его применение естественно в противоестественных условиях русской жизни. Самодержавный режим полицейско-бюрократического государства порождает атмосферу общественного негодования, а оно в свою очередь рождает мстителей.
Не совершая терактов самостоятельно, либерально настроенное сообщество пассивно и активно поддерживало террористическую практику. П.Н. Милюков в своих воспоминаниях описывая реакцию либералов после убийства Плеве писал о всеобщей радости по поводу убийства одиозного министра. А.В. Тыркова-Вильямс сообщала о бурной радости в доме редактора журнала «Освобождение» (П.Б. Струве) при получении известий о смерти «временщика».
Такая ситуация благожелательного отношения к террору будет длиться приблизительно до начала революции 1905-1907 гг. Столкнувшись не с абстрактным, далеким террором, а с близкой каждому практикой вышедших из под контроля боевых групп, боевых организаций и просто уголовников, часть либералов резко меняет свое отношение к нему.
Когда в 1911 году был убит П.А. Столыпин П.Б. Струве в своем «Преступлении и жертве» говорил уже о вырождении террора, о том, что он вызывает «непреодолимое естественное отвращение». С негодованием он пишет адептах этого метода: «общество не способно понимать такого «революционера»… Народился новый тип революционера…»…«максимализм» означал слияние «революционера» с «разбойником», освобождение революционной психики от всяких нравственных сдержек…в революцию ворвалась струя прожигания жизни и погони за наслаждениями, сдобренной «сверхчеловеческими» настроениями».
На Земском съезде в ноябре 1905 года А.И. Гучков требовал осуждения всяких насилий и убийств, как средства политической борьбы. Октябрист М.А. Стахович выступал в I Государственной Думе со столь же безаппеляционным предложением. В обоих случаях эти инициативы не были реализованы. Немалую роль в провале сыграла позиция кадетской партии и в частности ее лидера П.Н. Милюкова. Количество либералов отвернувшихся от террористов оказалось весьма незначительным. Психология двух половин российской интеллигенции, революционной и либеральной оказалась достаточно схожей.
Весьма точную картину облика сочувствовавшей террору русской интеллигенции дали авторы «Вех» в 1909 году. Для нас особенно интересны мысли С.Н. Булгакова, М.О. Гершензона, А.С. Изгоева (Ланде), Б.А. Кистяковского, П.Б. Струве, С.Л. Франка. Возьмем на себя смелость произвести некое обобщение их представлений по этому вопросу.
Вульгарно понимаемый атеизм исповедовался многими в интеллигентской среде. При этом сам «атеизм» оказывался новой религией, адепты которой ставили на место низвергнутого бога самих себя. Построение рая на земле, идеально устроенного общества, в котором будет отсутствовать всякое угнетение и социальные противоречия во многом являлось религиозной, а не научной концепцией. Марксизм и прочие социалистические учения воспринимались как истина с большой буквы, как новое Евангелие. С.Л. Франк говорил о практически религиозном фанатизме отечественных интеллигентов в этом вопросе. Он приводит очень красочное наименование для деятельных революционеров и им сочувствующих. Это «монахи - воины». Спустя годы И.В. Сталин назовет ВКП(б) орденом меченосцев. Разные личности, разное время, одно определение.
Отряд посвященных, как пишет С.Н. Булгаков, освобождает себя «не только в целях и планах, но и путях и средствах…освобождаю себя от уз обычной морали, я разрешаю себе право не только на имущество, но и на жизнь и смерть других, если это нужно для моей идеи».
Достигнуть идеала достаточно просто. Для начала выучить основные компоненты единственно верного учения, затем механистически уничтожить вещественное зло и несправедливость, выраженное в существующей системе власти. Как замечает С.Л. Франк, это разрушение и обеспечит осуществление общественного идеала, четкого представления о котором не было даже у лидеров революционного движения. Достаточно вспомнить как противоречиво и бессистемно начиналось строительство советского государства и общества.
История России, изобиловавшая произволом и насилием провоцировала появление «преступного правосознания русской интеллигенции» (Б.А. Кистяковский). Все что плохо для государства - хорошо. Сотрудничать с государством, работать для его блага - постыдно, да и слишком скучно. В этом нет подвига, нет быстрого решения всех проблем. Не стоит забывать и о том, что немалая часть российской интеллигенции в аграрной по существу стране, происходила из крестьянства и городских низов, а для крестьянской массы государство никогда не воспринималось как благо, чаще как инородное зло.
Примером и идеалом для подражания поколений предреволюционной интеллигенции были герои «Что делать?», (трагикомический факт - эту книгу часто дарили молодоженам в качестве запрещенного, но оттого более притягательного подарка), нигилисты, революционеры, террористы. Правительство в конце XIX - начале XX вв., проиграло своим противникам в том, что впоследствии назовут информационной войной. Великая русская литература, пресса, общественное мнение выступали прямо или косвенно на стороне ниспровергателей основ. Распространение образования, доступность нелегальных книг и газет, несмотря на неуклюжую и оттого еще более возмущающую население цензуру, вносило свою лепту в идеализацию революционеров в целом, и их методов в частности. Кроме того, многие революционеры, того времени действительно представали для молодежи в силу свойственного ей отсутствия жизненного опыта в качестве ярких, привлекательных личностей. Для них, террористы - подвижники, отрекшиеся от личного счастья и привязанностей, своей жизни.
В концепции героя-мученика не было новизны. Подобный образ давно был сформулирован российским православием. Жертвенность «за други своя» являлась идеалом традиционной русской культуры. Победа без кровавой, ожесточенной схватки - не победа для национального сознания. И более значим тот герой, чья жизнь завершилась смертью «страдальца» - подвижника. В результате - культ смерти среди радикальной и либеральной молодежи. Идеал человека - профессиональный революционер, рискующий несколько лет, затем героически погибающий.
Точные и нелицеприятные характеристики отечественного «просвещенного» класса не принесли популярности авторам «Вех». Их мнение слишком расходилось с мнением большинства.
В силу этого, не стоит удивляться тому, что террористическая практика и террор как метод политической и революционной борьбы пользовался значительной поддержкой в российском обществе, и лишь эффективно работающий контртеррористический аппарат государства являлся для него преградой. Когда этого аппарата не станет, когда в 1917 году сторонники быстрых и жестких методов придут к власти, теория террора не будет ими забыта. В результате, новый государственный террор превзойдет по своему масштабу и самодержавную репрессивную практику и действия своих предшественников.