Русская общественная мысль конца XIX - начала ХХ вв. о терроре как средстве революционной борьбы
Аннотация
Условия и факторы, способствовавшие появлению идеологии террора в России. Роль разночинской интеллигенции в формировании идеологии терроризма. Труды М.А. Бакунина, П.Л Лаврова, П.Н. Ткачева, «Катехизис революционера» С.Г. Нечаева.
Появление идеологического обоснования террористических методов революционной борьбы. С.М. Кравчинский и Н.А. Морозов. Террористическая литература 1880-х - 1890- гг.
Терроризм в программных документах революционных организаций конца XIX в.
Эволюция теории терроризма в трудах В.М. Чернова. Н.В. Чайковский и теория «партизанской войны».
Анархизм и терроризм. Взгляды П.А. Кропоткина. Терроризм в деятельности анархических групп. «Безмотвный» терроризм: цели и задачи.
Взгляды на терроризм в социал-демократических организациях к. XIX - нач. XX вв. Лидеры «большевиков» и «меньшевиков» о возможности революционного терроризма.
Реакция российского общества рубежа XIX - XX вв. на терроризм.
террор революционный анархический
Текст лекции
Идеология террора в России имеет достаточно долгую историю. Проведенные Александром II и его сподвижниками «Великие реформы», постепенно приближали Российскую империю к более развитым государствам западной Европы, однако значительная часть русского общества, считала их слишком медленными и непоследовательными. Для подобного взгляда существовали веские причины, ибо реформы действительно являлись медленными и проводились недостаточно последовательно, с колебаниями и отступлениями. Российская самодержавная политическая система весьма неохотно шла по пути ограничения своих властных полномочий. В силу этого, легальная оппозиция режиму, даже в форме «оппозиции его величества» не существовала. В России фактически до начала XX в., не было разрешенных партий, зародыша парламентской системы. Модернизация «Царя - Освободителя» принесла с собой не только благо, но и целый букет социальных и экономический проблем, решить которые, в рамках громоздкого имперского бюрократического аппарата было достаточно тяжело. Напуганное призраками революции правительство при любой малозначительной реальной или кажущейся реальной «крамоле» предпочитало идти по репрессивному пути.
С другой стороны, новый общественный слой - разночинная интеллигенция второй половины XIX в., ставшая питательной средой для террора во многом была заражена революционными настроениями. Теории «возвращения долга народу», справедливого переустройства общества в социалистически - уравнительном стиле накладывались на православный идеал страдальческой «правды», вульгарно прочитанного Ф. Ницше, на перманентную «студенческую» бедность, сопряженную с большими амбициями, реализовать которые часто не представлялось возможным в строго ранжированном российском обществе того времени.
Первыми ласточками формирующейся идеологии террора явились труды М.А. Бакунина - проповедника анархизма, П.Л Лаврова, П.Н. Ткачева, «Катехизис революционера» С.Г. Нечаева. Общей чертой этих писаний являлась непоколебимая, фанатичная вера в неизбежность революции, в стихийную революционность простого народа, а также в необходимость создания организаций революционных «мучеников», которые, не гнушаясь никакими средствами, в том числе и политическим террором, поведут аморфную массу к торжеству справедливости. Их ученики из Народной воли впервые введут террор из сферы теории в практику революционной борьбы. Апофеозом их недолгой деятельности на этой почве станет «охота на царя», завершившаяся 1 марта 1881 года убийством Александра II.
К концу XIX - началу XX вв., практически все радикально настроенные политические организации в Российской империи прямо или косвенно будут использовать террор в своей системе борьбы. Справедливости ради стоит добавить, что и консервативные политические движения, вроде печально прославившихся «Союза Русского народа» и «Союза Михаила Архангела» будут использовать те же самые методы. Либеральное направление российской общественной мысли чаще всего будет молчаливо покрывать и оправдывать левый террор при негативном отношении к консервативному.
Поскольку именно в практике революционных организаций политический террор в различных формах был наиболее употребим, имеет смысл начинать с их идеологии террора, поскольку именно революционеры наиболее четко и последовательно развивали идеологические и практические аспекты терроризма. Этим занимались как народнические и неонароднические идеологи, так и эсеры, анархисты, марксисты и социал-демократы различных направлений.
В конце XIX в., еще до гибели Александра II С.М. Кравчинский и Н.А. Морозов пишут специализированные брошюры, посвященные террористической теории и практике. «Террористическая борьба» Н.А. Морозова опубликованная в 1880 году в Женеве станет настоящим «классическим произведением» для поколений левых террористов.
При Александре III практика политического террора на время становится маловозможной и малоэффективной, что не мешает бурно развиваться теории терроризма.
Богатый эмигрант леворадикальных взглядов П.Ф. Алисов печатавшийся в «Общем деле», с 1870- х. гг., за собственный счет опубликовал ряд брошюр посвященных террору. Наиболее интересны брошюра «Террор» 1893 года и статьи в трех номерах «Народовольца». По мнению автора террористическая деятельность в условиях России того времени имеет религиозный характер, «победы террора - победы святого духа», каждый взрыв - это мистическое откровение. Террор для П.Ф. Алисова - лучшая и неизбежная форма революционной борьбы. Террор должен быть систематизирован. Враги революции должны последовательно уничтожаться, организацией операций должно заниматься единое заграничное бюро, в метрополии должны действовать взаимно независимые группы, чью деятельность контролирует бюро. Особое значение террористам следует уделять средствам технического прогресса, прежде всего взрывчатым веществам.
Х.О. Житловский под псевдонимом С. Григорович выпускает в 1898 году в Лондоне «Социализм и борьба за политическую свободу». Работа направлена против критики террористической практики со стороны Г.В. Плеханова. Если для Плеханова террор синоним прошлого, то для Х.О. Житловского в деятельности Народной воли это единственный действительно важный метод борьбы «…которому одному партия обязана своей известностью, своим могуществом, своим обаянием…».
Он отмечал массовость воздействия террора («на всю страну»), что он дезорганизует правительство, создает у населения представление о безнадежности положения государства, вызывает страх у управленцев и они банально начинают бояться занимать ответственные посты, побуждает прессу и общество переходить к большему радикализму и решительности. Кроме того, самим фактом удачного покушения на священную фигуру, которой являлся царь, террор наносил удар по «наивному монархизму» масс, разрушал почти религиозное отношение к персоне царя. Невозможность справиться с террором будет способствовать падению престижа самодержавия на западе. Единственная причина гибели Народной воли - это ее узкая социальная база. При опоре на один из недовольных слоев, (в оригинале «класс»), в частности рабочих террор можно было сделать не эпизодическим, а постоянным. Т.о., Житловский предлагал отказаться от практики использования неуловимых одиночек и перейти массированному террору.
Примерно в это же время начинает свою бурную деятельность В.Л. Бурцев, в течение всей своей общественно-политической деятельности ратовавший за террор как панацею для революции. Особый упор В.Л. Бурцев делал на практике «индивидуального» террора, направленного против ключевых сотрудников бюрократического аппарата самодержавия. Как и П.Ф. Алисов, он обращает особое внимание на активное использование мощных технических средств, прежде всего новых взрывчатых веществ.
Интересны вышедшие в 90-е гг., программные документы «Северного союза социалистов-революционеров» и «Рабочей партии политического освобождения России». В этих материалах террор определялся как одно из важнейших средств борьбы с существующим режимом. Полагая невозможным создание массовой партии, теоретики движения предлагали ограничиться «партией заговорщиков». Помимо уже упоминавшихся оснований эффективности политического террора, брошюры воспринимают его как средство самозащиты партии от правительства, уповают на его агитационный и пропагандистский эффект. Мрачным предсказанием печального будущего России звучат слова о том, что прекращения террора не предвидится даже после либерально-буржуазной конституции. Отказ от него возможен только после обретения некоей абстрактной «полной свободы», т.е. никогда.
Наработки предшественников легли в основу теории и практики партии социалистов-революционеров, сформировавшейся на рубеже 1901 - 1902 гг. Теоретик эсеров В.М. Чернов считал одним из своих наставников Х.О. Житловского, но сам пошел куда дальше своего учителя в теоретической разработке политического терроризма как средства революционной борьбы.
Статья В.М. Чернова «Террористический элемент в нашей программе» говорила о методике и о «моральности» эсеровского терроризма. Террор определялся уже ни как самозащита преследуемой нелегальной партии, а как способ самообороны общества от произвола властей. Отмечалось, что это агитация, воздействующая на миллионы людей, причем куда быстрее, нежели пропаганда. Дезорганизация власти сама по себе не являлась целью акций, террор необходимо сочетать с использованием бунтов, демонстраций, стачек. Без этих форм борьбы террор малоэффективен. Его организацией должны заниматься только специализированные подразделения партии (будущая Б.О.), а не все ее силы. Задача руководства - определить цель теракта, его время, техническая сторона разрабатывается отдельно, на местах.
Для В.М. Чернова террор должен иметь «Безличный характер». В этом он порывал с предшествующей практикой предшественников, предпочитавших выбирать в качестве целей известных персон. Предполагалось, он не будет стремиться к этому, а станет карать всех противников революции в правительственном лагере.
Одной из важных задач для партии предполагалась реабилитация террора среди сочувственно настроенной революционной «публики».
«Нравственность» террора обосновывалась следующими доводами... Политический террор при своей реализации забирает намного меньше жертв, чем даже успешно проведенная революция.
Безмерные страдания народа при деспотическом правительстве способном на применение любых карательных мер «согласно нашей нравственности» оправдывают любые методы достижения поставленной высокой цели.
Жизнь борца отдается за жизнь противника, самопожертвование считается честью, теракт является святым делом.
Следует отметить, что В.М. Чернов не был одиноким автором подобной риторики. Фактическая проповедь имморализма среди отечественных радикалов всегда прикрывалась флером высоких фраз о неизбежности жертв ради грядущего великого изменения мира.
К 1905 году, эсеры начнут говорить не только о терроре, но и о переходе к полномасштабной партизанской войне. Подобную идею горячо отстаивал бывший народник И.В. Чайковский. Предполагалось создание в приспособленных для этого самой природой местах (Кавказ, польские владения империи, часть европейской территории покрытой густыми лесами и болотами) летучих отрядов идейных партизан. Их цель - дестабилизация власти в ближайших населенных пунктах, грабеж и борьба против армейских частей. Неизбежные жертвы среди «классово близких» солдат, очевидно, не принимались в расчет.
Немалую роль занимал политический террор и в деятельности российских анархистов различного толка. В их практике и теории террор основывался на идее «пропаганды действием», разработанной французскими анархистами. Признается и единичный и массовый террор не только против власти, но и частной собственности, собственников, против каждого эксплуататора.
По иронии судьбы, основоположники российского анархизма М.А. Бакунин и П.А. Кропоткин достаточно осторожно высказывались по поводу использования террора, что не помешало их последователям идти дальше «отцов-основателей». М.А. Бакунин, расстроенный печальным для всего революционного движения финалом своего общения с С. Нечаевым сомневался в его эффективности. П.А. Кропоткин в своих «Записках революционера», «Этике анархизма» и «К молодому поколению» четко не высказался ни «за», ни «против» политического террора. Кропоткин не считал серьезным воздействие террора на массы, сомневался, что его использование может серьезно подорвать авторитет власти. Однако, он был за использование аграрного и фабричного террора, считал террористов застрельщиками, авангардом крестьянского восстания, отмечал его неизбежность во время революции.
Когда теория перешла в страшную практику, в 1904 году теоретик анархизма был напуган рассказами о реальном массовом терроре и сопутствующими ему «экспроприациями», грабежами и убийствами. Он требовал взвешенной позиции по этому поводу, говорил об отрицании экспроприаций, поскольку они лишают революцию ее «нравственного обаяния». Заявлял, что убивать можно только под воздействием эмоционального потрясения и только в ответ на встречное насилие.
Тем не менее, ответственность даже за эти эксцессы он возлагал не на сподвижников по борьбе, а на правительство, т.к., любой преступник всего лишь жертва общества, а писаные законы противоречат «законам совести». Кропоткин был одним из последних идеалистов террора. Он называл его самозащитой против властного произвола, призывал организаторов терактов самостоятельно проводить их, ибо принимать за другого решения подобного рода и рисковать жизнями сподвижников безнравственно.
Но и критиковать публично практику тех же эсеров Кропоткин не считал возможным, ведь даже это приближало «зарю революции».
Далеко не все последователи князя были столь стыдливы в выборе средств. Г.И. Гогелия, характеризуя тактику анархистов требовал обратить основное внимание на массовый децентрализованный террор, на фабриках, заводах, сельской местности. Убийство помещиков, фабрикантов и управляющих цинично именовалось «изъятием из обращения с педагогической целью». Фраза Гогелия была использована им в программной работе анархистов «К характеристике нашей тактики. Террор», из организации «Хлеб и воля». Подобный пассаж вызвал бурю возмущения у П.А. Кропоткина.