Вместе с тем анализ подбора и конфигураций имен римских цезарей в подготовительных материалах к роману «Идиот» приводит к заключению, что фокус писательского интереса к примерам из римской истории был не одинаковым в 1867 и 1868 гг. и не исключено, что это каким-то образом связано с перипетиями творческой истории романа «Идиот». Как известно, работа над «Идиотом» проходила непросто, неоднократно прерывалась, сложными были поиски образа главного героя. Сам писатель в письме к А. Н. Майкову 31 декабря 1867 г. (12 января 1868 г.) жаловался: «А со мной было вот что: работал и мучился.<...> всё лето и всю осень я компоновал разные мысли (бывали иные презатейливые), но некоторая опытность давала мне всегда предчувствовать или фальшь, или трудность, или маловыжитость иной идеи» (Д30; 282: 239). В итоге Достоевский «задумал один -- написал другой роман» [Захаров, 2013: 272].
В подготовительных материалах первоначального замысла романа «Идиот» главные черты героя, его «главный характер», определены такими записями: «Самовладтніе отъ гордости, (а не отъ нравственности) и бтшеное саморазртшеніе всего.<...>...онъ бы могъ дойти до чудовищности; но любовь спасаетъ его.<...>Взамтнъ получаетъ высокое нравственное чувство въ развитіи и дтлаетъ подвигъ» (РГАЛИ. Ф. 212.1.5. С. 41).
Идея главного героя следующая: «...буду встхъ держать подъ ногами въ цп>пяхъ. Или властвовать тирански или умереть за встхъ на крестт -- вотъ что только и можно по моему, по моей натурп>...» (выделено мной. -- Е. С.) (РГАЛИ. Ф. 212.1.6. С. 25). Эта идея удивительным образом перекликается с содержанием истории Римской империи в I веке, ярчайшими чертами которой явились, во-первых, усиление единоличного характера императорской власти, а во-вторых, становление ранних христианских общин, что Достоевский десятилетием позже, в «Дневнике Писателя» за 1880 г. охарактеризует следующим образом: «Произошло столкновение двух самых противоположных идей, которые только могли существовать на земле: человекобог встретил Богочеловека» (Д30; 26: 169). Знаменательно, что трое из четырех римских цезарей подготовительных материалов к раннему замыслу «Идиота» имеют самое прямое отношение к «тиранству»: Цезарь поплатился жизнью за неуемное властолюбие и стремление к царской власти, Калигула и Нерон и вовсе стали символами деспотизма и жестокости. С историей гонений на христиан в Римской империи и подвигов христианских мучеников, подражавших Христу, теснейшим образом связаны имена Нерона и Марка Аврелия.
Наибольшее число каллиграфических записей в подготовительных материалах к первоначальному замыслу романа «Идиот» связано с Гаем Юлием Цезарем: по 5 раз его имя начертано на с. 124 и 130 (см. Илл. 6), 6 раз -- на с. 127 и 8 раз -- на с. 128. Удивления этот факт не вызывает, учитывая и масштаб личности Цезаря, и его место в написанных до «Идиота» сочинениях Достоевского.
Илл. 6.Каллиграфические записи (РГАЛИ. Ф. 212.1.6. С. 130)
Fig. 6. СaПigraphic inscription (The Russian State Archive of Literature and Arts.F. 212.1.6. P. 130)
На раннем этапе творчества, как видно из романа «Неточка Незванова», Цезарь был для Достоевского прежде всего воплощением славы, которая, впрочем, не была внезапной: писатель не допускает, «будто Цезарем можно сделаться так, вдруг, за один миг» (Д30; 2: 504). Скорее всего, основа такого восприятия Цезаря сложилась еще в юные годы Достоевского: в учебнике И. К. Кайданова, по которому учился писатель, читаем: «Юлий Кесарь, знаменитый породою и дарованиями, искуснейший полководец, непобедимый герой и остроумный писатель, выступил в это время на поприще славы»13. В «Селе Степанчикове...» в образ Цезаря добавлены новые краски: Фома Фомич заявляет, что Цезарь вовсе не велик, поскольку, подобно Александру Македонскому, хотя и завоевал весь мир, но никого не осчастливил. И хотя преподносится эта мысль в комическом ключе: «.розог бы дать ему (Александру Македонскому. -- Е. С.), а не прославлять во всемирной истории да уж вместе и Цезарю» (Д30; 3: 159), тем не менее автор словно приглашал внимательного читателя к раздумьям об истинном величии личности в истории и современности.
Как известно, новый повод для размышлений над этой темой дала публикация в 1865 г. книги Наполеона III «История Юлия Цезаря»14. Она стала всеевропейской сенсацией и вызвала бурную полемику по вопросу, считать ли Цезаря великим преступником или человеком, предназначенным Провидением свершить за несколько лет труд нескольких веков [Тихомиров, 2005: 234-235, 249-250], а в романе «Преступление и наказание» Достоевского явилась одной из основ для разработки теории Раскольникова о праве сильной личности «перешагнуть через кровь»15.
Осмелимся предположить, что осмысление личности Цезаря, сформировавшееся у Достоевского ко времени работы над «Преступлением и Наказанием», не могло не повлиять на его дальнейшие размышления, что и нашло отражение в виде каллиграфических записей в подготовительных материалах к «Идиоту». Дополнительный материал для раздумий относительно Цезаря Достоевскому могло предоставить знакомство с лекцией Т. Н. Грановского, опубликованной в журнале «Время» в 1862 году. Грановский подчеркивает: «ни о ком, может быть, не раздавалось столько противоположных между собою суждений, как о Цезаре» -- и далее поясняет, что одни считали его человеком, оказавшим великие заслуги римскому миру, а другие -- нарушителем права, «пожертвовавшим личному самолюбию всем, что дорого для человека и гражданина»16. Грановский обратил внимание как на парадоксы в личности Цезаря, в котором уживались изнеженность и смелость, любовь к забавам и великолепная образованность, решительность и осторожность, -- так и на неоднозначность его роли в истории: будучи любимцем народа и вождем народной партии, Цезарь стал человеком, при котором римская республика перестала существовать; покорив Галлию кровопролитием, он нашел затем в Галлии и других провинциях преданность и сочувствие, поскольку, как отмечает историк, «сумел соединить свои потребности с общими потребностями эпохи», стал «во главе всех утесненных против всех утеснителей», думая «не об одних минутных интересах, но обо всем, что дорого для человека: о личной свободе, о неприкосновенности прав и собственности»17. Этот момент изменения Цезаря в лучшую сторону, своеобразного его перерождения мог быть интересен для Достоевского в период начала разработки «главного характера Идиота», который, по задумке автора, «получаетъ высокое нравственное чувство въ развитіи и дтлаетъ подвигъ», хотя «онъ бы могъ дойти до чудовищности» (РГАЛИ. Ф. 212.1.5. С. 41).
Олицетворением чудовищности в римской истории во времена Достоевского считался император Калигула. Вот как характеризует его И. К. Кайданов: «...чудовище во всех отношениях, жестокость, развращение и глупость составляли характер его»18. И вот что любопытно: каллиграфия с именем Калигулы (Caligula)встречается, во-первых, на одной странице с именем Цезаря ( Julius Cesar Julius Cesar Julius Cesar J Julius Cesar Julius Cesar J)и записями «Roma Romanum-Imperium»[«Рим, Римская империя»] (Ф. 212.1.6.
С.130), а во-вторых, на одной странице с именем Цезаря и каллиграфией «Senatus Populusque Romanus»[«сенат и народ римский»] (Ф. 212.1.6. С. 63).Здесь явно прослеживается противопоставление: если фраза «сенат и народ римский» воспринималась как формула римского государственного устройства эпохи расцвета Республики, когда волеизъявление народа сочеталось с опытом и знаниями сенаторов, обеспечивая государству стабильность и процветание, а с точки зрения Цицерона -- и вечность (De rep., I, 69), то имя Цезаря ассоциировалось с сокрушением Республики вследствие необузданного честолюбия и неуемного властолюбия (Suet. Div. Jul., 76-79). Правление Калигулы можно в каком-то смысле трактовать как новый уровень противопоставления правителя обществу: если Цезарь по крайней мере у части населения римской державы вызывал одобрение, несмотря на стремление к единоличной власти (Suet. Div. Jul., 84), то жестокость, алчность и безумные дикие выходки Калигулы составили основу для памяти о нем как о сумасшедшем и чудовище во всех отношениях, о властителе, который был по заслугам убит в результате заговора, а в римском сенате затем в течение нескольких дней обсуждалась идея отказа от поиска преемника императорской власти и возврата к республиканскому строю (Suet. Cal., 60).
Заметим при этом, что в повествовании Грановского о Калигуле акцент делается на «психологической загадке» характера этого римского императора, и историк пытается объяснить отклонения в поведении Калигулы его страхом потерять власть, подозрительностью, начатками помешательства, дурным воспитанием и отвратительными примерами при дворе его предшественника Тиберия19. У Достоевского в черновых записях к раннему замыслу «Идиота» имеются такие слова о главном герое: «Самъ, впрочемъ, былъ воспитанъ безобразно и у тирановъ» (Ф. 212.1.6. С. 9); «Надо было съ дттства болте красоты, болте прекрасныхъ ощущенш, болте окружающей любви, болте воспитатя. А теперь: жажда красоты и идеала и въ то же время невтрк въ него, или втра, но нттъ любви къ нему» (Ф. 212.1.5.С. 134). Про другого героя, Дядю -- «лицо капитальное всего романа», писатель также помечает: «Въ дттствт гадко воспитанъ и развитъ» (Ф. 212.1.5.С. 32).
Дополнительным основанием для сопоставления Цезаря и Калигулы могли стать еще два обстоятельства. Подчеркнем их особо, поскольку «антитеза и антитетичность в творчестве Достоевского являются одним из основных принципов поэтики», характерология Достоевского построена «на противопоставлении и совмещении полярных качеств» [Пращерук: 138-- 139]. С одной стороны, Калигула был похож на Цезаря в том, что получил великолепное образование, обладал ораторским дарованием и в начале правления ненадолго своим великодушием и щедростью заслужил любовь простого народа. Как и Цезарь, Калигула страдал падучей болезнью, но в детстве (Suet.Cal., 50.2 ср. Suet. Div. Jul., 45.1). С другой стороны, Калигула отличался от Цезаря полным отсутствием учета интересов подданных и удивительным упоением от кровопролития, в то время как Цезарь не только провозгласил, но и претворил в жизнь лозунг милосердия по отношению к своим врагам и провел целый ряд мероприятий по превращению Римской державы в единую империю. Важнейшее же отличие заключалось в том, что Цезарь был обожествлен только после смерти, в то время как Калигула уже при жизни потребовал именовать себя «господином и богом», потребовал божеского поклонения и под конец «посвятил своему божеству особый храм, назначил жрецов, установил изысканнейшие жертвы» (Suet.Cal., 22.3). Любопытны в связи с этим некоторые заметки Достоевского о характере главного героя в подготовительных материалах к первоначальному замыслу романа, озаглавленные как «главная мысль и основная мысль романа, для которой всё»: «он до такой степени болезненно горд, что не может не считать себя богом...» (Ф. 212.1. 6.С. 24).
Таким образом, два героя римской истории, Цезарь и Калигула, с одной стороны, являют пример того, какую роль в истории государства может сыграть правитель, учитывающий интересы общества или, напротив, думающий только о себе и «властвующий тирански», а с другой -- словно бы представляют две стадии, два этапа в развитии того недуга в Римской империи, который трактовался в литературе середины XIX века как болезнь и медленное разрушение вследствие существования без света Христова. И если Цезарь жил еще до прихода Спасителя, принесшего возможность обновления, но сумел перейти от кровопролития к милосердию и стал, как это выразил Грановский, «для язычников осуществителем нового порядка», а затем «родился другой обновитель мира»20, то Калигула стал императором уже после крестной смерти Иисуса, однако явил собою пример, если использовать слова Д. С. Мережковского, «колоссального лица антихристианского» [Мережковский: 336]. В связи с этим особенно симптоматично, что в рассматриваемой нами тетради Достоевского на с. 124 наряду с именем Цезаря дважды каллиграфически выведено «Христосъ» (Ф. 212.1.6. С. 124) (см. Илл. 7).
Илл. 7.Каллиграфические записи (РГАЛИ. Ф. 212.1.6. С. 124)
Fig. 7. СaШgrapЫc inscription (The Russian State Archive of Literature and Arts.F. 212.1.6. P. 124)
А в другой записной тетради с подготовительными материалами к «Идиоту» на одной странице с каллиграфиями Jules Cesar<3 раза>, Julius Cesar, Caius Caligula<2 раза>, обнаруживаем на полях вдоль страницы запись «Князь Христосъ» (Ф. 212.1.7.С. 102). И именно в контексте размышлений об условиях обновления мира следует рассматривать каллиграфии имен Цезаря и Калигулы (Julius Cesar, Caius Calligula)рядом с записью «Смиренк -- величайшая сила», где внизу страницы пометка: «Почему въ строєній міра необходимы приговоренные къ смерти», а чуть выше на странице -- поразительная в своей контрастности фраза: «Поболтайте-ка мнп> что-нибудь о Христт<,> Князь» (Ф. 212.1.7.С. 18).
С историей раннего христианства, причем с трагичными ее страницами, связаны имена еще двух императоров, ставших героями каллиграфических записей Достоевского в период его работы над ранней редакцией «Идиота» -- это Нерон (Nero,см. Илл. 8) и Марк Аврелий (Marcus Aurelius, Marcus (см. Илл. 7).
Илл. 8.Каллиграфические записи (РГАЛИ. Ф. 212.1.6. С. 128)
Fig. 8.СaПigraphic inscription (The Russian State Archive of Literature and Arts.F. 212.1.6. P. 128)
Согласно свидетельствам античных авторов, и прежде всего Тацита (Tac.Ann., XV, 44), в правление Нерона произошло первое крупное гонение на христиан, когда император возложил на последователей Христа вину за катастрофический пожар в Риме летом 64 г. и подверг их изощреннейшим казням. Зловещая роль Нерона как первого гонителя христиан была хорошо известна Достоевскому, о чем свидетельствуют строки в «Петербургских сновидениях в стихах и прозе»: «Прежде в юношеской фантазии моей я любил воображать себя иногда то Периклом, то Марием, то христианином из времен Нерона <...> и проч., и проч.» (Д30; 19: 70).
Фигура Нерона примечательна также потому, что он оставил по себе память одного из худших императоров Римской империи -- жестокого и кровожадного, не остановившегося даже перед убийством матери и жены (Tac. Ann., XV, 67.3), неистового и развратного, стремившегося «истребить саму добродетель» (Tac. Ann., XVI, 21.1). Осведомленность Достоевского об этих аспектах личности Нерона нашла отражение уже в статье 1861 г. «Ответ Русскому Вестнику», где писатель упоминает об «известном чудовищном браке Нерона, записанном в истории» (Д30; 19: 137), имея в виду либо свадьбу Нерона с евнухом Спором, рассказ о которой есть у Светония (Suet. Nero, 28.1-2)21, либо повествование о браке Нерона с вольноотпущенником Пифагором в «Анналах» Тацита (Tac. Ann., XV, 37. 8-9), которое, что любопытно, непосредственно предшествует главам, посвященным пожару в Риме 64 г. (Tac. Ann., XV, 38-44).