Дополняет эту прозьбу мольба крестьян в конце челобитной: «сие наше сироцкое прошение принять а о вышеписанном божески разсмотреть и жалостно разсудить а от него прапорщика Савы Муромцова оборонить иих наличности от него выключитьи куда ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО соблаговолит поволить и определенном вашим императорским указом и о чей нашей слезном прошении учинить милостивое решение».
К образам «милостивой» монархини и защитницы праславия, здесь, по сравнению с обращением дворовых Мещерского, вместо «избавь нас от варварскаго служения»добавляется просьба об обороне и выключении наличности в виду того, что «безовременно и умереть не хочется». Менее метафоричный, и вовсе перформатиый язык, используется здесь потому, что крепостные Муромцева находятся в более критической ситуации, чем крепостные Мещерского. Поэтому они обращаются к императрице с прямой, естественной просьбой о жизни, а челобитная кричит о том, что главной целью подачи доноса является спасение от угрозы быть убитыми помещиком.
Мотивы и цели челобитной не были бы полностью поняты нами без анализа причины её подачи. В отличие от челобитных Романовского и Мещерского, крестьяне Муромцева подавали челобитную не в единственно возможный момент. Время поступков крепостных здесь шло медленней. Побег от помещика не задумывался и тут же исполнялся в считанные часы, а был результатом относительно длительных раздумий, как и в делах Завьялова, Теплова, Салтыковой. Дело в том, что в какой-то момент крепостные понимали, что дальнейшая жизнь с помещиком явно хуже даже чем жизнь на каторге, которая грозила челобитчикам на своих владельцев (прим. Е.М. - если, конечно, считать поведение крепостных рациональными). Так или иначе, среди рассмотренных дел нет тех, где бы крепостные утверждают, что имеют право жаловаться на помещиков по указам (хотя в целом в XVIII в. такие были), что является другой крайностью). Тем не менее, как было во всех рассмотренных делах, здесь также присутствуют события, которые непосредственно подвигли крепостных подать челобитную.
На решение подать жалобу здесь повлияли четыре фактора: тяжёлая ситуация в имении, побои после Пасхи за увечье сына Муромцева, челобитная сотского Якова Емельянова в Муромскую воеводскую канцелярию, приказ помещика поймать беглую М.И. Максимову под угрозой пытки.
В то время как о первом факторе я уже рассказал, необходимо сказать о втором. Ситуация в имении усугубилась, когда с полугодовалым сыном Муромцева, Василием Савельевичем случилась «децкая некощ и повредило от той некощи руку и ногу накось». За это после Пасхи во вторник бил 15 своих крепостных, считая, что кто-то из его людей или крестьян изувечил его сына. По словам крепостных «а у того сына ев имеется нянька, которая ничего не показывает, а он, Муромцев, того числа над нами, просителями, надругался всячески как побоями, так и брил у нас головы, да и у женки одной обрил всю голову ж дочиста. Да и запретил всем головы повязывать и шапки надевать…».
Затем «во котором ево над нами ругательств и несносных наших нетерпимых побоях, что бьёт нещадив он на смерть уведомился от сторонних людей» соцкий голова Яков Емельянов, живущий в другой вотчине. Емельянов подал обо всём явочное челобитье в Муромскую воеводскую канцелярию.
Ситуация в вотчине наколилась до предела, когда от помещика сбежала Матрёна Иванова дочь Максимова. Её отца и мать, Ивана Максимова и Марину Максимову, в также брата, 12-летнего Матвея, помещик забил до смерти езжалыми кнутьями, батогами, плетьми, сыромятными кожами. Бил он и Матрёну, залечивая после побоев её, как и брата, сыромятными кожами (прим. Е.М. это был метод Салтычихи), чтобы можно было продолжать пытку. Но 29 мая 1775 г. Матрёна бежала, не выдержав издевательств. Муромцев приказал крестьянам отыскать её и привезти, угрожая пыткой (прим. Е.М. - подрезанием жил под пятками), после чего совершил убийство 13-летней девочки Евдокии Прохоровой. Примерно в это время крепостные сбежали от Муромцева - вероятно, в тот же или на следующий день.
Тем самым, понадобилась череда ужасных событий, после чего крепостные Муромцева отправились с челобитной на своего господина. Вместе с тем, было и то, что их удерживало от челобитной помимо законов, - оставшиеся в имении их жёны и дети, ведь не только о помощи лично себе молили крестьяне у Екатерины II: «…Муромцов напосле нас забрав жен наших и детей и держит в засаде в тёмном месте скованные руки и ноги под крепким караулом и бъёт несносными побоями, и морит голодною смертию».
Вместе с тем, помимо личного вреда, крепостные постарались найти также и другие преступления Муромцева по отношению к государству, для того, чтобы дополнить свою челобитную. По словам просителей, у Муромцева имеется винная шинка, и «от того завсегда пьянствует и выливается из ума из сего более над нами просителями всячески надругается,вином торгует и продает сторонним людям, о чем изобличить можем». Традиция жалоб крепостных не только о вреде, который наносит помещик своими действиями им лично, но и о вреде, который он чинит государству, пролеживается среди крепостных и в других делах, что показывает исследование Е.Б. Смилянской.
Рассмотрю следующее дело. В июне 1763 г. крепостные Г.Н. Теплова жаловались на него Екатерина II об изнасиловании им крепостных мужского пола побоями, уговорами, подкупом на протяжении 7 лет. Причина доноса была проанализирована мной ранее, в связи с выстраиванием нарратива о деле в главе «Правоприменение в судебных делах дворян и их крепостных». Как было упомянуто, в результате изнасилования Тепловым 6-ых крепостных, после одного из его приездов в Москву, крепостные подали челобитную И.П. Елагину. Потом Теплов узнал о замысле крепостных от лакея Базарова, обо всём донёсшего ему из-за своей ссоры с Качеевым. Тогда Теплов начал проводить «ликбез» с крепостными, уча их о том, что нужно говорить на допросе. Но именно тогда, в июне 1763 г., крепостные решили идти жаловаться Екатерине II, чтобы первая «их челобитная втуне не осталась».
Говоря о цели доноса, нельзя забывать о неприятии «содомии» крестьянами как людьми, придерживающимися традиционных семейных ценностей и православной идеологии. Прежде всего, крепостные хотели с помощью челобитной защитить своё доброе имя, не столько перед людьми, сколько перед богом. Теплов, в свою очередь, хотел, чтобы его служители не говорили о преступлении священникам и не доносили на него в суд. Приведу фрагмент из допроса Власа Качеева, петербургского камердинера Теплова: «…он и чинить принужден был потому ж, боясь побой, и за то оной Теплов награждал ево Качеева деньгами и платьем. А когда он того мужеложства и сквернодействия чинить отговаивался, то, хотя тогда он ево и не бивал, но после придрався к чему нибудь другому за то ево бивал по щекам и дирал за волосы. И при тех чинимых мужеложстве и сквернодействии запрещал ему Качееву чтоб он не только другим кому, но и священникам бы на исповеди о том отнюдь не сказывал. Уверясь при том, что в том будто бы никакова греха нет. И эта де одни дураки попы уставили для своей корысти. Однако он Качеев поставлял и поставляет то быть грехом немалым. Чего ради всегда был он в раскаянии и чювствуя такое беззаконие на исповеди в великие посты по долгу христианскому священникам в Малой России домовой графа Кирилы Григорьевича церкви. По прозванию капеляну. А в Москве придворному Степану (а отечества и прозвания ево не знает) о том о всем объявил он имянно. И за то малороссийской к причастию ево не допустил. А придворной наложил на него за то епитимию и велел роздавать нищим милостну».
Как видим, крепостные испытывали глубокое чувство стыда и первым шагом к жалобе на помещика была для них исповедь священнику. Несмотря на грешность деяний, служители Теплова не могли не рассказать обо всём случившемся священникам, а те, вопреки уверениям Теплова, утверждали их в мысли о неправедности такого «сожительства».
Другие служители вели себя схоже с Качеевым и также испытывали необходимость исповедоваться, несмотря на уверения Теплова. Алексею Семёнову Теплов говорил, что в случае его доноса в суде «… я де скажу что ты взбесился или с ума сошел», а также отговаривал от похода к священнику. Тем не менее, в 1762 г. в Великий пост Семёнов хотел исповедоваться своему духовному отцу, но Теплов его до исповеди не допустил, потому что, якобы, Семёнов не постился. По прошествии некоторого времени Семёнов пошёл к тому же придворному священнику Степану, что и Качеев, и объявил ему обо всём на исповеди. В ответ священник сказал, что «оной Теплов всех вас пересквернил» и не хотел допускать до святого причастия. Но «по усилной его прозбе и боясь Теплова» всё-таки он согласился приобщить крепостного святых тайн. Лобанов исповедовался капеллану домовой церкви К.Г. Разумовского на Украине, священнику Петру Тимофееву бывшей церкви Петра Ивановича Шувалова в Петербурге, а в Москве упомянутому придворному Степану. «Малороссийский велел за то ему почасту ходить в церковь божию и о том согршении просить у бога отпущения. А при том и нищим милостыню раздавать. А придворной каждую субботу читать акафисты Богоматери».Янов исповедовался в мужеложстве священнику церкви Николая Чудотворца, Ивану. Тиханович из-за того, что Теплов запрещал исповедоваться в домовой церкви, говорил о мужеложстве священнику домовой церкви К.Г. Разумовского.
Между тем, во всех случаях Теплов принуждал крепостных к насильным действиям уже после того, как они исповедовались. Служители, в свою очередь, хотели остановить богомерзкое, в первую очередь, действие. В какой-то момент они не смогли больше терпеть издевательства помещика, что усугубило очередное совершённое им изнасилование, и подали челобитную.
Рассмотрю дело Салтычихи. Мотив доносителей во всех случаях был связан с убийствами и побоями помещицы, несмотря на то, что по повальному обыску стало известно из повальных обысков. Непосредственная причина доносов была связанна с увиденными ими преступлениями барыни. Цель подачи челобитных в этих случаях - спастись от помещицы-изуверки, что можно понять из протоколов допросов за неимением в деле письменных челобитных.
Наиболее важными доносами с точки зрения инициирования дела были устные жалобы Шавкуновых, Некрасова, Тарнахина и других крестьян, которые в марте говорили о преступлениях своей госпожи 26 марта 1762 г. в Съезжем дворе, а затем и в Полицмейстерской канцелярии, а 22 апреля 1762 г. они устно жаловались в Сенатской конторе. Важную роль играла также жалоба Мелентия Некрасова в Сенатскую контору 22 апреля 1762 г. и донос 3 мая Артемия Тарнахина в Полицмейстерскую канцелярию и в Сенатскую контору. Особенное значение, в свою очередь, имеет письменный донос Савелия Мартынова и Ермолая Ильина летом 1762 г. А.И. Глебову, а затем К.Г. Разумовскому, поданный им на имя Екатерины II.
Как крепостные попали в суд? Как я уже писал, будучи наслышанными, по всей видимости, об указе 21 февраля 1762 г., Иван и Владимир Шавкуновы, Семён Алексеев, Игнатий Угрюмов, после побега из села Троицкого в марте 1762 г., отправились в Москву, предположительно, ещё без намерения кричать «слово и дело». Помещица узнала об этом и послала за ними в погоню «крестьян с десять». Только тогда Шавкуновы и другие крепостные скорей добежали до будки, и уже там кричали «караул», впоследствии дойдя до судебных учреждений. О пути Мелентия Некрасова неизвестно. Вероятно, он без преград пришёл на крыльцо Сенатской конторы 22 апреля.
Больший интерес, однако, вызывает случай доноса Артемия Тарнахина, который необходимо рассмотреть отдельно. 22 апреля Артемий Тарнахин бежал из дома своей госпожи за Мещанской слободой около церкви Воскресения Лазаря кладбищенской. Вскоре 8 команда полиции подала рапорт в Полицмейстерскую канцелярию и в Сенатскую контору о том, что 22 апреля в 1 час ночи неизвестными у западных дверей церкви Воскресения Лазаря кладбищенской отломан в замок с петлёю, украдены голубые камчатые ризы, оплечья бархатные, серебряной сетки подола и около рубля денег из жестяной кружки. На следующий день Иван Тимофеев, церковный староста, привёл Артемия Тарнахина в Съезжий двор, как подозреваемого. 26 апреля Артемий был отправлен в Сыскной приказ, но из-за того, что в тогда в приказе не было присутствующих - появилось время для раздумий.
На следующий день, в Полицмейстерской канцелярии, Артемий Тарнахин объявил «слово и дело». На вопрос о пунктах в присутствии канцелярии, Артемий сказал, что объявляет по первому пункту. Однако, на 2-ом слушании, когда ему был зачитан 5 пункт указа 21 февраля, объявил, что не знает содержания первого пункта, но показать о деле может только в Сенате. С помощью различных ухищрений Артемий Тарнахин, подозреваемый в воровстве, присоединился к подследственным и пробыл с ними вплоть до 1768 г., хотя мог быть наказан за воровство и, возможно, разбой.
Ермолай Ильин и Савелий Мартынов 24 апреля сбежали из дома Салтычихи после доносов Некрасова и других крепостных в Сенатскую контору. Несмотря на попытки Салтычихи поймать крепостных с помощью посылаемых военных караулов в сёла Вокшино и Бегичево и в деревню Телячково, где скрывались беглецы, их поймать не удалось. Напротив, беглецы устроили восстания в указанных сёлах и деревнях, призывая крепостных не подчиняться Салтычихе.
Чтобы понять, какой была непосредственная причина и цель челобитья крепостных нужно также понять, о каких именно убийствах, совершённых Салтычихой, крепостные доносили в первую очередь.
Дела крепостных были объединены в Розыскной экспедиции при Сенате в одно дело. Некрасов донёс о том, что дворовые Ермолай Ильин и Иван Шавкунов имели разные годы по три жены каждый. Из них первые и вторые жёны были убиты от побоев, совершённых по приказу Салтычихи в её московском доме на Лубянке, и затем отвезены в в Троицкое для похорон, причём «…мертвые их тела в летнее время в телегах и в зимнее в санях заклаженые сеном и посадя в телегу и сани онои ж помещицы ево дворовую девку Аксинью по прозванию Коченогую чтоб посторонние немогли об оных мертвых телах дознатца…». От Ильина и Шавкунова Некрасов также узнал о том, что и третьи жёны были убиты, но уже в селе Троицком. Кроме того, Некрасову запомнилось, что на четвёртой неделе Великого поста в 1762 г. (с 9 марта по 15 марта), за месяц до того, как он отправился с челобитной в суд, Салтычиха с Ильиным и Шавкуновым била свою дворовую жёнку вдову Прасковью за нечистое мытьё полов, от чего она умерла через 3 или 4 дня, а затем вышеупомянутым образом была увезена в Троицкое. В третьих, он сообщил об убийствах около пятидесяти девушек по приказу Салтычихи, которых помещица брала из своих вотчин «…ветлужского уезда их села спаского вологодского уезду из деревни мурыгиной и с подмосковных селца акшина [прим. Е.М. - Вокшино] селца бегичева их деревни теплых станов медынского уезду из деревни гребенкиной да из деревни скрыпоровойа коего уезду не упомнит…». На очной ставке по данному пункту обвинения крепостные Игнатий Угрюмов, Владимир Шавкунов и Артемий Тарнахин показывали, что об убийствах Федор Иванов доносил в Сыскной приказ, а Федот Богомолов в Московскую губернскую канцелярию, из которых Богомолов, отданный обратно помещице, сбежал из заточения в селе Троицком, а Иванов до сих пор содержится скованный в сельце Бегичево. Четвёртым пунктом доноса Некрасова было сообщение о состоявшемся доносе Василисы Нефедьевой на Салтычиху (прим. Е.М. - как сказали на очной ставке крепостные, в Сыскной приказ). Пятым пунктом доноса Мартынова был рассказ о том, как у дворовой девки Аксиньи окоченели ноги потому, что госпожа била её в своём московском доме и (прим. Е.М. - не в летнюю пору) приказала держать её под караулом на улице босой.
Далее следует шестой пункт допросов, согласно которому крепостные Иван Шавкунов, Игнатий Угрюмов и Артемий Тарнахин показали, что в 1761 в Петров пост (прим. Е.М. - то есть во время с 11 июня по 28 июня) помещица забила до смерти дворовую Мавру Петрову. В седьмых, они же доносили об убийстве Салтычихой через 4 недели дворовой Прасковьи Титовой. В восьмых, крепостные рассказали об побоях и убийстве дворовых Устиньи Никитиной, Феклы Гавриловой и Лукерьи Петровой. Девятый пункт - о доносе Ивана Шавкунова об убийстве Салтычихой побоями в Филиппов пост (прим. Е.М. - или Рождественскй пост - с 23 ноября по 25 декабря) в своём московском доме дворовых Устиньи Естифеевой, упомянутых жены Иванова, Аксиньи Яковлевой, и жены самого Шавкунова, Степаниды Тарасовой « за мытье оными… в полатах». Иван Шавкунов, Игнатий Угрюмов и Артемий Тарнахин также вместе показали 10-ым пунктом об убийстве Салтычихой упомянутой вдовы Просковьи Евдокимовой и девки МарьиАлексеевой в Великий пост 1762 г.