Будущее впавшей в слабоумие и безволие Европы неопределенно, перед ней стоит сложный выбор между покорностью и суверенитетом: или погибнуть как цивилизация, растворившись в навязанных извне чуждых ценностях, или сохранить свою национальную идентичность. Единственной силой, способной пробудить национальное самосознание, оказался Национальный фронт Марин ле Пен, выступившей с патриотическими лозунгами «Мы -- народ Франции» и «Мы у себя дома» [6, 139]. Но дальше рассуждений о результатах грядущих выборов французы не в состоянии действовать, у них наступает паралич воли, порождающий чувство покорности и безысходности: «пришла пора пойти на мировую и заключить союз с исламом» [6, 170].
М. Уэльбек дает пессимистический ответ, предопределяя судьбу Европы, скатившейся в ницшеанскую бездну безверия и торжества толерантных ценностей, дающих каждому европейскому жителю гарантированное получение удовольствий при условии поклонения новым богам: «И все, с этой минуты я стану мусульманином»,-- таков итог свободы выбора Франсуа и его утешение в возможности жить по инерции подпольного «мертворожденного» человека, которому не о чем сожалеть, так как он остается винтиком буржуазной машины, обеспечив себя комфортом потребителя, но утратив личностное содержание [6, 343]. Герой испытывает состояние мистического экстаза от осознания удовлетворения материальных и физических потребностей, становясь одной из множества машин желаний, обитающих в безжизненном виртуальном мире осуществленных фантазмов. М. Уэльбек избрал для себя роль стороннего пассивного наблюдателя, на смену фаустовскому активному деянию приходит меланхолия, парализующая волю и интеллект, что в итоге ведет к утрате чувства жизни.
Дух жизни как Божьего творения подменяется на инстинкт выживания, герой теряет контакт со своим внутренним миром, перейдя в стадию безжизненного симулякра, «дух окончательно расстался со мной, умалив меня до ущербного, бренного тела» [6, 196]. Победившая идеология мультикультурализма означала изменения в сознании, ориентированном теперь на информацию СМИ, которую власть использует для манипуляций умами европейцев. Главное для власти -- сохранить себя и свои привилегии, выдавая принцип желания (удовольствия) за единственно возможную реальность (гиперреальность), стремясь устранить общество от решения политических и социальных проблем, как лицемерно заявит премьер-министр, «всякий, кто поставит себя выше демократической законности... окажется вне закона, и обращаться с ним будут соответственно» [6, 135]. Налицо все признаки тиранического государства.
М. Уэльбек рисует неутешительные перспективы недалекого будущего французского общества, которому скоро предстоит жить по мусульманским законам, ориентированным не на экономические блага и геополитику, а демографию и образование: «победа останется за группой населения с более высоким уровнем рождаемости» [6, 96]. Если французы, как и все остальные европейцы, продолжают держаться за принципы гедонизма, стремясь сохранить условия комфортной и праздной жизни: «конфи из утиной ножки никак не вязалось в моем воображении с гражданской войной,-- говорит герой [6, 145],-- то для мусульман важнее обеспечить «преемственность своих ценностей», включенных в созданную ими систему образования, что позволит им обеспечить устойчивость существования: «кто получит контроль над детьми, получит контроль над будущим» [6, 96]. Новая система образования ориентирована на обучение ремеслу, в то время как «обязательное школьное обучение ограничивалось начальными классами» [6, 229]. Получение высшего образования переходило в «сугубо частный» этап [6, 230] и зависело от материальных субсидий со стороны. Что это, как не борьба за души и умы молодого поколения на основе догматических идеологических и религиозных законов, отвергающих европейский дуализм и идею многообразия культур?
Таков перешедший в ислам француз Редигер, будущий ректор мусульманской Сорбонны. Он прозорливо уловил политическую конъюнктуру, сумев занять свое «место под солнцем» в измененном мире обесцененных гуманистических ценностей, которые больше не определяют национальное самосознание французов. Европейцы продолжают жить по выработанной ими формуле «жизнь есть сон», поэтому происходящее им представляется «дурным сном или ошибкой, которая в скором времени будет исправлена» [6, 137]. Уэльбека интересует вопрос: откуда у французов такое безволие и апатия в отношении своего будущего? Они «бестолково мечутся» [6, 108], не имея четкой идейной и нравственной позиции, идут на компромисс и примирение с проявлениями зла, насилия, а чтобы сохраниться, предпочитают вписываться в коллективный (стадный) опыт, «пусть унылый, зато общий для всех», что способствовало «некоторой покорности судьбе» [6, 140].
Ответ следует искать в отсутствии внутренней жизни и духовных потребностей и состоянии теплохладности, срединном пребывании между добром и злом, о котором говорит Евангелие: «знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр. 3:15-16). Отпадение от церкви дезориентировало и децентрировало западного человека, приведя его в ницшеанскую бездну демократии, где «боги умерли», а духовность толерантно уравнялась с низменностью, как говорил Ницше: «некогда дух был Богом, потом стал человеком, а ныне становится даже чернью» [9, 31].
Паломничество в монастырь в Пуатье не помогло Франсуа обрести утраченное религиозное чувство, он не смог проникнуться богослужениями, осознав правоту Ф. Ницше о христианстве как религии слабых. Влекомый инстинктами материальной жизни, Франсуа также «теряет контакт» с религией, особенно чувствуя эту утрату духовных связей перед статуей Мадонны: «Дух окончательно расстался со мной, умалив меня до ущербного, бренного тела» [6, 195]. Используя прием постмодернистской фрагментарности, позволяющей конструировать текст с внезапными вставками, М. Уэльбек обращается к историческому прошлому Франции как образцу национального героизма, напомнив о битве Карла Мартелла против арабов при Пуатье в 732 году: «Это была действительно решающая битва, положившая начало средневековому христианству» [6, 170]. Католическое христианство, бывшее «непререкаемым моральным авторитетом» [6, 175] и консервативной силой, объединяющей единоверцев, теперь утратило не только значение, но и смысл существования, будучи подавленным фашистскими по своей сути ценностями глобалистской идеологии. В представлении современных европейцев христианская религия -- отживший атавизм, не определяющий духовные ценности современной европейской жизни. Дуалистическое сознание человека XXI века сложилось из научно-механистических представлений о боге-часовщике (Ньютон, Вольтер, Эйнштейн), более того, считает герой, этот аргумент «звучит все убедительнее, по мере того как наука устанавливает сеть взаимосвязей между астрофизикой и квантовой механикой» [6, 291]. Религиозные вопросы еще не утратили значения в постгуманистическом обществе, у атеизма «нет прочной основы», замечает Редигер [6, 289]. Но в то же время дуалистическое гностическое сознание объединило научность и религиозность, что замечает тот же Редигер: «Говоря о Боге, я для начала даю собеседникам почитать учебник по астрономии» [6, 289]. Оказалось, что идея мирового сообщества, основанного на неких единых уравнительных принципах гуманизма, оказывается ложной и успокоительной для утративших здравый смысл и жизненные ориентиры французов.
Предав историческую память, французские демократические партии, поддавшись фальшивой идее псевдонационального согласия, поддерживают кандидата от Мусульманского братства. Начатый социалистами и ЮМП (союз за народное движение) процесс интеграции в единую федеративную Европу, должен поглотить Францию и фактически стереть ее с лица земли. Чтобы сохранить политическую власть, французские партии идут на предательство интересов страны и готовы заключить союз с исламом, утешаясь тем, что Бен Аббес умеренный мусульманин, а значит, остается надежда на выживание за счет утраты национальных интересов. Власть исламского правительства, как считает герой романа, станет залогом сохранения католицизма, поскольку для мусульман злейшим врагом является не «католичество, а секуляризм, антиклерикализм, атеистический материализм» [6, 179].
Евреям будет сложнее взаимодействовать с исламом в силу обостренного палестинского вопроса, но ни католичество, ни иудаизм не являются главными врагами мусульман. Поскольку католичество -- одна из трех мировых религий, необходимо повернуть направление религиозной мысли католиков и заставить их принять ислам, с иудеями будет сложнее, но они могут эмигрировать из Франции.
Подобно животному организму, Франсуа приспосабливается к изменяющейся окружающей среде, следуя дарвиновскому инстинкту самосохранения: переводит счет в другой банк, уезжает из Парижа, словом, стремится сохранить все атрибуты комфортной жизни в новых условиях. Проецируя свою жизнь на жизнь героев Гюисмана, Франсуа отмечает, что история существенно не изменилась -- такое же множество политических конфликтов, терактов, локальных войн.
Преобразованная в гиперреальность современная реальность не соотносится больше с исторической правдой, события выставляются как продукт медиа, череда политических шоу, а современное общество, по словам Дебора, трансформируется в «общество спектакля», где разыгрываются демократические игры в борьбу за власть, перемещая человека в пространство виртуальных отношений, он может наблюдать с экрана телевизора политические дебаты с точки зрения СМИ, превращая, по мнению западных философов (Бодрийяр, Видаль), весь мир в огромный Диснейленд: «Национальный фронт и Мусульманское братство изначально решили идти на выборы; они, словно на спор, вознамерились взять власть, соблюдая правила демократической игры» [6, 164].
В условиях постиндустриального и постгуманистического общества политическая правдоподобность опирается не на жизненный опыт, а поддерживается через симуляции реального в массмедиа. Описанная М. Уэльбеком модель устройства современного европейского общества отражает платоновскую концепцию демократии как извращенного типа государства. Демократическая организация власти, как считает М. Уэльбек, приводит к управлению не лучших и опытных, а тех, кто «обнаружил свое расположение к толпе» [7, 309], но «не имеет ни малейшего опыта в принятии управленческих решений ни в общенациональном, ни даже в местном масштабе; в политике они просто дилетанты» [6, 169]. Идею маргинализации власти Платон считал главенствующим принципом демократии, когда вместо ответственности целью становится удовлетворение «первого налетевшего» на человека желания, поэтому «демократический строй... нисколько не озабочен тем, кто от каких занятий переходит к государственной деятельности» [7, 309]. Ничем не ограниченная свобода «в неразбавленном виде» [7, 314], в условиях демократии оборачивается в итоге тиранией, так как, по мысли Платона, «из крайней свободы возникает величайшее и жесточайшее рабство» [7, 316]. Надвигающаяся псевдодемократическая тирания Мусульманской партии под предлогом свободы начинает урезать права коренных французов (преподаватели-женщины изгоняются из университетов, вводится система раздельного и параллельного обучения, приоритет в финансировании образования отдается мусульманским школам и т.д.). Бен Аббес устанавливает исламские законы, вводится многоженство.
Результатом стратегии глобалистов становится квазигосударство, ориентированное на космополитичную модель Римской империи своей способностью «объединять народы, разделенные религией и языком», чтобы обеспечить их участие в едином политическом проекте» [6, 333]. «Высшим образцом для подражания» [6, 184] для Бен Аббеса, приверженца не только исламских, но и европейских ценностей, становится римский император Октавиан Август. Бывшая когда-то великой христианской цивилизацией, Европа скатывалась в язычество, политический плюрализм, деспотизм и дарвинизм. Перейдя красную черту, Франсуа перемещается в иное пространство гиперреальности, где устанавливается новый космический миропорядок: «В моем воображении пронесутся образы созвездий, сверхновых звезд и спиральных туманностей, а также образы источников, девственных каменистых пустынь и бескрайних, почти первозданных лесов; понемногу я проникнусь величием космического порядка» [6, 343]. Этим гиперкосмосом для героя является исламский мир, в тишине которого ему будет дан «шанс начать другую жизнь, никак, по сути, не связанную с предыдущей» [6, 344].
С точки зрения католической космогонии Франсуа перемещается в описанный Данте слепой мир, первый круг ада, названный лимбом, где царит духовная темнота язычества и бродят тени, не освещенные светом истинной веры Христа. Такова участь современного европейца -- вечное движение «во тьме, ничем не озаренной» [10, 317], о чем не будет сожаления у европейского человека, живущего по «универсальным принципам, применимым ко всем живым существам» [6, 336], следуя дарвиновскому закону подчинения божественного человеческому.
Созданный европейским союзом сад земных наслаждений обернулся для его обитателей своей противоположностью -- торжеством хаоса и неопределенной реальности, в которой человек выродился до уровня ничего не значащей марионетки -- потребителя материальных благ. Как и в других своих романах, пессимист М. Уэльбек предсказывает гибель западной цивилизации, к которой она идет добровольно, «вымирание представляется неотвратимым»,-- скажет автор в романе «Элементарные частицы» [11]. Жизненно важным для героя является не осознание никчемности его жизни, а вопрос о количестве жен, в случае, если он согласится опять преподавать в Сорбонне, перешедшей после выборов 2022 года в управление к меценатам из Саудовской Аравии. Выбор Франсуа ограничен, он плывет по течению и вместе со всеми выбирает покорность. М. Уэльбек приходит к выводу, что постмодернистский конформизм постулирует отказ от когнитивной, экзистенциальной личности, предлагая взамен маргинального вненаходимого субъекта, лишенного гуманистического и духовного иммунитета, пустой след вместо живого человека.