ПОСТМОДЕРНИСТСКАЯ АНТИУТОПИЯ М. УЭЛЬБЕКА «ПОКОРНОСТЬ»: ПОСЛЕДНИЙ ДУХОВНЫЙ КРИЗИС ЕВРОПЕЙСКОГО МИРА
Л.Ю. Стрельникова
Армавирский государственный педагогический университет
Аннотация
В статье рассматривается роман-антиутопия французского писателя М. Уэльбека «Покорность» с точки зрения современной глобалистской идеологии. В своем романе автор показывает утрату Европой своей национальной и религиозной идентичности в стремлении сохранить комфорт и инстинкт потребления. На примере типичного французского интеллигента М. Уэльбек описывает крушение традиционных гуманистических идеалов, которые заменяются идеями космополитизма и конформизма.
Ключевые слова: антиутопия, постмодернизм, Уэльбек, глобализм, демократия, дегуманизация, гиперреальность, симулякр.
Abstract
The article is dedicated to the novel-antiutopia “Soumission" by French writer M. Houellebecq from the point of view of modern globalist ideology. In the novel the author shows Europe's loss of national and religious identity in an effort to preserve the comfort and instinct of the consumption. By the example of a typical French intellectual M. Houellebecq describes the crash of traditional humanistic ideals which are replaced with the ideas of the cosmopolitanism and the conformism.
Keywords: antiutopia, postmodernism, Houellebecq, globalism, democracy, dehumanization, hiperreality, simulacrum
На рубеже XX-XXI веков Европа стала превращаться в бессубъектный симулякр, несуществующую модель гиперреального, отделившуюся от осязаемой территории, воплощая концепцию Ж. Бодрийяра об устранении реальности как таковой в ее жизненных формах, подмененных «пустыней самого реального» [1, 17]. В ситуации неразрешимых противоречий между утопическими надеждами европейцев и обезличенной антиутопической действительностью происходит утрата базовых консервативных ценностей и подмена их ложными установками и представлениями. Вопросы деградации и неминуемого исчезновения европейского сообщества под воздействием продвигаемой глобалистской неолиберальной надгосударственной идеологии рассматриваются французским писателем-мизантропом М. Уэльбеком в романе-антиутопии «Покорность» (2015), жанрово определяемым автором как «политическая фантастика». Уэльбек продолжает традицию антиутопий XX века (Дж. Оруэлл, О. Хаксли, Р. Брэдбери), запечатлевших трагедию распада европейской цивилизации, пораженной кризисом веры и разочарованием в научно-техническом прогрессе. На место рационального познания и культуры ставится материальное существование, определяя бытие современного человека.
Несмотря на то, что М. Уэльбека обвиняли в исламофобии, он обращается не к теме востока, а к проблемам европейской жизни, не надеясь на положительные изменения и предрекая, подобно О. Шпенглеру и Ф. Ницше, смерть богов и закат западной цивилизации. На встрече с читателями в Кёльне писатель заявил о своей нетолерантной позиции: «После того, что произошло, могло бы быть ещё хуже. Я должен был бы постоянно объяснять, что, во-первых, я написал не исламофобскую книгу, а во-вторых, у меня есть право написать исламофобскую книгу» [2].
Трагизм современного западного общества, в представлении писателя, состоит в том, что оно утратило способность действовать разумно, перейдя в перманентное «состояние лицедейства», следуя воображаемым перспективам, когда, по словам Ж. Бодрийяра, «все утопии обрели реальные очертания.., все же стали реальностью» [3, 242]. Идейной подоплекой романа следует считать выработанную послевоенной политической элитой идеологию мультикультурализма и внушение европейцам чувства вины и ответственности за колониализм, фашизм и нацизм. Точка зрения М. Уэльбека выражается сквозь призму пессимистических учений О. Шпенглера, Ф. Ницше, А. Бретона, Ж. Бодрийяра и др., считавших, что Европа неуклонно движется к своему краху, совершая политическое и духовное самоубийство.
О. Шпенглер в своей книге «Закат Европы» предрекает завершение исследовательских целей фаустовского человека, «конец света как завершение внутренне необходимого развития -- вот закат богов» [4, 490]. Как считал О. Шпенглер, устремленная к познанию и деятельности фаустовская душа пресытилась знаниями и культурой, состарилась, утратив радость от получаемых научных результатов, «смерть науки заключалась в том, что она больше ни для кого не событие» [4, 491]. В результате европейское сознание захватил дух скептицизма по отношению к разуму, дальнейшее развитие получил и духовный кризис, как посчитали европейцы, цели познания достигнуты, поэтому Фауст во второй части трагедии Гете умирает. Предрекая крах западной цивилизации, О. Шпенглер утверждает: «Нам еще предстоит последний духовный кризис, который охватит весь европейско-американский мир» [4, 491].
С точки зрения идеологов нового взгляда на действительность, бинаризм оппозиционных понятий подменяется релятивизмом, выявляя противоречия внутри целого, в связи с чем сохраняет актуальность положение сюрреалиста А. Бретона, бросившего вызов рационалистическому детерминизму: «все заставляет нас верить, что существует некая точка духа, в которой жизнь и смерть, реальное и воображаемое, прошлое и будущее, передаваемое и непередаваемое, высокое и низкое уже не воспринимаются как противоречия» [5].
При всей политизированности романа и попытке осмыслить пути движения современной западной цивилизации, М. Уэльбек действует как постмодернистский писатель, стремясь не поучать, а развлекать читателя, следуя принципам безответственного искусства, перемещаясь от созидания к разрушению и окончательной деструкции. Писатель и сам признается, что «не чувствует себя ответственным. Суть романа заключается в том, чтобы развлечь читателей, и страх в нем является одним из самых увлекательных вещей» [2].
В романе описываются события недалекого будущего 2022 года, связанные с выборами президента во Франции, на место которого претендуют реальные политические фигуры -- представитель Национального фронта Марин Ле Пен и кандидат от партии Мусульманского братства Мохаммед Бен Аббес. Познакомившись с романом, Ле Пен назвала книгу «вымыслом, который может стать реальностью» [2]. М. Уэльбек и изображает Францию как государство нового типа под управлением исламистов, покорность же становится показателем толерантности и утраты национальной и личностной идентичности.
Главный герой романа профессор литературы Франсуа -- типичный европеец- интеллигент, приверженец толерантных ценностей и стереотипов, он воплощает собой «отказ от культуры», так как она «перестает обнаруживаться в высших научных интеллигенциях» [4, 491] в силу ее обмельчания и бесплодности деятельности, не связанной с национальными интересами общества. Защитив диссертацию в Сорбонне о творчестве декадента Жориса-Карла Гюисманса, он пришел к выводу о бесполезности научных достижений в обществе потребления, где каждый одержим жаждой денег и стремится «заполучить место под солнцем в мире, основанном, как они полагают и надеются, на соревновательном принципе, к тому же их раззадоривают всякого рода идолы, будь то спортсмены, модные дизайнеры, создатели веб-сайтов, актеры или топ-модели» [6, 12].
Ни о какой созидательной деятельности речи не идет, главное, попасть в модный тренд, не отстать от буржуазного ритма жизни, целью которого является неутолимое удовлетворение материальных желаний. Европейский человек превратился в средство манипуляции надгосударственными корпорациями, утратил национальную идентичность, по сути, превратившись в марионетку либерального глобализма. Отсюда его неуверенность в себе и своем будущем, понимание своей никчемности, энтропийное настроение, что свойственно и герою романа.
Своим кумиром герой считает Жориса-Карла Гюисманса, французского писателя рубежа XIX-XX веков. Декадент и сатанист, Гюисманс в своем романе «Наоборот» вслед за Ф. Ницше и мистиками декаданса проповедует человеконенавистничество и поклонение потусторонним силам, воспринимая зло как основу современного бытия. В условиях дегуманизации сознания и культуры взгляд героя на литературу раздваивается, что позволяет говорить о проблематизации творческой ориентации современного художника, сокрушающего выработанные веками гуманистические ценности и одновременно сожалея об их утрате. Гуманистическая часть сознания Франсуа уверена, что «только литературе подвластно пробудить в нас чувство близости с другим человеческим разумом в его полном объеме, с его слабостями и величием, ограниченностью, суетностью, навязчивыми идеями и верованиями; со всем, что тревожит, интересует, будоражит и отвращает его» [6, 13]. Но в то же время он наблюдает процесс вытеснения человеческого из искусства, которое «на наших глазах завершает свое существование». Поэтому Франсуа убежден, что функция гуманитарных наук в современной системе образования очень ограниченна, она заключается в обращении к подсознательным глубинам психологии и «может дать повод для восхищения и предложить по-иному взглянуть на мир», установить мистическую «связь с разумом умершего, даже более исчерпывающую и глубокую, чем та, что может возникнуть в разговоре с другом» [6, 14]. Поскольку знание утратило свою ценность в современном мире господства массмедиа и не давало обретения уверенности, герой испытывает разочарование в пользе образования: «Образование, полученное на филологическом факультете университета, как известно, практически не имеет применения» и может быть полезным лишь как «дополнительный козырь» для устройства в сферу торговли [6, 18].
Знание теперь не ассоциируется со свободой и уверенностью в завтрашнем дне, напротив, защитив диссертацию, Франсуа пришел к пониманию, что «утратил нечто бесценное, нечто, что я уже никогда не верну: свою свободу» [6, 16] интеллектуального общения. Но он утратил свободу и в собственной жизни, поняв, что вынужден обитать в ставшем чуждым и опасном для него мире, которым теперь управляют чужеземцы -- мигранты. Демонстрируются худшие качества западной демократии, при которой, как заметил еще Платон, «существует своеобразное равенство -- уравнивающее равных и неравных» [7, 309], коренных и некоренных жителей:
Сформированный под влиянием дегуманизированной философии Гюисманса и Андре Бретона, Франсуа не способен на искреннее чувство, он живет жизнью интеллектуального демократа-гедониста, «угождая первому налетевшему на него желанию» [7, 313], его многочисленные ничего не значащие любовные романы выражают внутреннюю пустоту, стирающую границы между человеческим и животным состоянием: «Подружек своих я бросал вообще-то от уныния и усталости: мне просто было уже не под силу продолжать отношения, и я пытался, как мог, обезопасить себя от разочарований и отрезвления» [6, 26].
Отныне человеческое и животное уравнены в правах в рамках глобалистской идеологии, отпадает необходимость идентификации человека в единстве в нем психической, физической и нравственной составляющих, достаточно проявления побуждений физиологических инстинктов, что фактически продолжает направление мысли О. Хаксли о создании обесчеловеченного технократического общества потребления, обеспеченного равными правами и возможностями за счет утраты принадлежности к человеческому роду и превращения в биологическую «особь» под девизом: «Общность, одинаковость, стабильность» [8, 7]. Энергия Франсуа направлена в пустоту, к нему пришло понимание, что утрачены человеческие и общественные связи и традиции, остается лишь состояние перманентного лицедейства и лицемерия, чтобы приспособиться к сложившимся обстоятельствам, которыми европейский человек не способен управлять и воздействовать на внешние обстоятельства.
Будучи интеллектуалом, Франсуа в то же время находится во власти своего подсознания и готов отказаться от разумной части личности, подчиняясь внешним обстоятельствам: «разум мой блуждал в каких-то темных и смутных пространствах, и теперь мной овладела смертельная тоска» [6, 132]. Став толерантным и равнодушным, Франсуа превращается в музильского «человека без свойств»: «Я вообще ни за что»,-- говорит он [6, 46]. Но в его раздробленном асимметричном сознании еще сохранились «пережитки» консервативного сознания, диктующие способ выживания: «Патриархат хорош уже тем, что существовал, я хочу сказать, что в качестве социального уклада он был устойчив, и семьи с детьми, в общем и целом, воспроизводили себе подобных по одной и той же схеме, короче, дело шло своим чередом. А сейчас детей не хватает, так что это дохлый номер» [6, 46].
Уверовав в религию технического прогресса человечества, европейцы отвергли идею трагического восприятия жизни, как замечает писатель, история повторяется, но ничему не учит современное европейское сообщество, которое в своем гедоническом легкомыслии оказалось неспособно услышать предостережения современных «кассандр», «предрекавших гражданскую войну» между иммигрантами из мусульманских стран и коренным населением Западной Европы» [6, 63]: «Подобная слепота, впрочем, не несла в себе никакой исторической новизны: в тридцатые годы прошлого века то же самое происходило с интеллектуалами, политиками и журналистами, которые все как один были убеждены, что Гитлер “рано или поздно одумается”» [6, 64].
Оказывается, больше, чем засилья чужеродных культурных ценностей, европейцы боятся возрождения национальных традиций и самосознания, лицом которых является глава Национального фронта Марин Ле Пен. М. Уэльбек и изображает Францию как квазигосударство нового типа под управлением исламистов, покорность же становится показателем толерантности и утраты национальной и личностной идентичности. Франция же погружается теперь в религиозную борьбу между двумя мусульманскими группировками -- джихадистами, считающими эту страну «землей неверия, дар аль-куфур», и не столь радикальным Мусульманским братством, для которых «Франция потенциально является частью дар аль-ислама» [6, 163].
Понимая, что коренные французы уже не являются хозяевами своей страны, Франсуа и сам трансформируется в «чистый симулякр», не имея отношения к какой-либо реальности. Слова Мопассана: «счастлив тот, кто удовлетворен жизнью, кто доволен и веселится» [6, 43],-- можно считать девизом современного европейца, подобного Франсуа, не желающего променять личную эвдемонию на ответственность за судьбу своей страны и будущих поколений. Утратив национальную и культурную идентичность, Франсуа боится, как дрессированный зверь, предпочитая безвольно покориться требованиям глобализма и толерантности. М. Уэльбек демонстрирует гедонистическое видение современного человека, целью которого является неутолимое удовлетворение желаний, что побуждает его примириться с терроризмом и жить по принципу: после нас хоть потоп.
Франсуа становится пассивным, не желающим мыслить субъектом, его самость проявляется в полной бездеятельности и равнодушии, воспринимая политическую борьбу как развлекательное шоу, игру власти, превратившейся в симуляцию, и когда власть, по характеристике Ж. Бодрийяра, «полностью исчезнет, мы будем пребывать логически в тотальной галлюцинации власти -- навязчивой идее, такой, какая она уже повсюду вырисовывается, выражая одновременно непреодолимое желание от нее отделаться (никто ее уже не хочет, все хотят всучить ее друг другу) и паническую ностальгию по ее потере» [1, 46]. Отсюда двусмысленность положения европейского человека, понимающего, что президент или другой политик не более, чем марионетка глобалистской власти: «По мере истощения политической сферы Президент становится все более похожим на ту Марионетку Власти, которой является глава примитивных обществ (Кластр)» [1, 46].