Таким образом, в контексте формирования политического лидерства президентов РК с точки зрения истории важно понимать тесную связь между вопросами безопасности, экономического роста и политического развития. Американский историк и политолог Клинтон Л. Росситер выдвигал три типа угроз демократии: война, экономическая катастрофа и социальные волнения [19. P. 1006]. Все это случилось с Южной Кореей одневременно на начальном этапе ее существования как самостоятельного государства. К этому можно добавить абсолютно неподготовленное южнокорейское политическое сознание, в которое США поспешно старались внедрить демократические идеалы. Эти идеалы были полной противоположностью существовавшим корейским убеждениям как во время феодального правления, так и в период японской оккупации, когда Корея была полностью лишена автономности. Такое стечение обстоятельств породило сосуществование двух парадигм, либерально-демократической и конфуцианской, что в сочетании с национализмом создало абсолютно уникальный стиль политического лидерства. Мы не рассматриваем в данной работе опыт КНДР, поскольку там политическое лидерство приобрело другие черты, отличные от политического лидерства РК.
Испытания и ошибки Южной Кореи в развитии демократии были неизбежны. Непрерывный и быстрый экономический рост РК за счет демократических принципов породил очень несбалансированное общество, экономически развитое, но политически незрелое и создающее мощное давление на демократизацию [20]. Этот дисбаланс выразился в серьезной напряженности и в конечном итоге в кризисе легитимности, который определил переход к полной демократии.
С другой стороны, то, как люди думают и действуют, является отражением того, что «встроено» в их культуру. Лидерство имеет дело и с культурным контекстом, своеобразным «формирователем смысла», где люди могут сформировать понимание того, что значит быть хорошим и эффективным лидером. В своих исследованиях Роберт Хаус и другие ученые подчеркивали сложную взаимосвязь между культурой и лидерством и полагали, что атрибуты и поведение лидеров эффективны, когда они культурно поддерживаются представителями нации [21. P. 66].
Какая в таком случае роль отводилась конфуцианству как культурной специфике в формировании политического лидерства в Южной Корее? В традиционном корейском обществе подчинение общества власти считалось патриотической добродетелью, а Конфуций учил искусству управления [22; 23. P. 151]. Все общество представляло собой конфуцианскую иерархическую структуру приличия и порядка, в которой была заложена специфика ролей для семьи, общества и страны. Вся конфуцианская философия демократии основана на концепции политического управления. Конфуцианское лидерство базируется на личном и социально-политическом порядке, который подчеркивает межличностные отношения между начальством (правителем) и подчиненным (зависимым).
В конфуцианской политической философии отношения между государством (т.е. правителем, лидером) и людьми неравны и иерархичны [16]. Неравенство ценностей заключается в том, что государство обладает монополией на политические решения и имеет моральную поддержку народа в обмен на гарантию жизни людей в государстве. В этом ключе бывший премьер- министр Южной Кореи Нам Док У рассматривал значение в современной политике конфуцианства как культуры, в которой государство несет ответственность за все, что происходит «под солнцем», а в результате люди и средства массовой информации призывают правительство вмешаться всякий раз, когда они видят проблемы в повседневной жизни [24. P. 112-113].
Другими словами, сильное лидерство было оправдано в южнокорейской политике с точки зрения конфуцианской морали. Обоснование конфуцианского государства основывается на двух моральных принципах. Во-первых, те люди, которые достигли морального совершенства и мудрости, имеют право руководить политикой, заниматься общественными делами. Во-вторых, будучи морально возвышенными и обладая мудростью, они несут ответственность за народ как в экономических, так и в моральных спорах в обмен на полную народную поддержку. В этом смысле конфуцианское государство напоминает аристократию: высшие и талантливые несут моральную ответственность за тех, кто ниже или менее талантлив. Основная идея аристократии состоит в том, что более высокопоставленные или способные люди должны принимать публичные решения, в то же время принимая на себя моральные и практические обязанности перед более низкими или менее способными. По мнению профессора Чжанг Донг Чжина, современное южнокорейское государство обладает вышеуказанными доброжелательными аспектами конфуцианства [16].
Конфуцианство тесно связано с моралью, поэтому основную политику, инициированную южнокорейскими лидерами, следует считать наиболее важной, поскольку она обеспечивает моральные основы политического лидерства. Ключевые направления политики в РК, как правило, были связаны с решением фундаментальных общественных проблем: безопасность и национальное строительство при Ли Сын Мане (19481960), форсированный экономический подъем при Пак Чон Хи (1963-1979), сдерживание инфляции и стабилизация цен при Чон Ду Хване (1980-1988) [25], начало демократизации и «Северной политики» при Ро Дэ У (1988-1993), политика глобализации при Ким Ён Саме (1993-1998) и преодоление финансового кризиса 1997-1998 гг. и межкорейское сближение при Ким Дэ Чжуне (1998-2003) [26].
Важно отметить, что быстрый экономический рост и политическая демократизация привнесли изменения в политический ландшафт и само устройство президентской власти. Если в 1960-1990-х гг. президентский стиль в Южной Корее больше напоминал «имперское президентство», то начиная с президента Но Му Хёна (2003-2008) мы видим, как акцент все больше и больше стал смещаться на «интерактивное президентство», как мы его обозначили. Его смысл состоит в том, что успех лидерства президента стал в том числе оцениваться не столько по тому, увеличились ли ВВП и производственные мощности страны за время пребывания президента в своей должности, сколько по таким комплексным аспектам, как удалось ли президенту продолжить и придать новый импульс социальноэкономическому развитию, вовремя отреагировать на общественные настроения, выстроить продуктивные межпартийные отношения и т.д. В свою очередь, учет президентом подобных аспектов в своей политике требует в том числе соответствующего индивидуального политического лидерства.
Если бы мы продолжали приведенный выше список национальных целей и их реализации, то политическое лидерство президента Но Му Хёна (2003-2008) можно отнести к продолжению межкорейского сближения и не удавшимся попыткам изменить политическую культуру Южной Кореи. Политическое лидерство консервативных администраций Ли Мён Бака (2008-2013) и Пак Кын Хе (2013-2016) внесло вклад в усиление международной позиции Южной Кореи и ее «дипломатии державы среднего уровня» (middle power diplomacy). Это нашло отражение в участии Сеула в решении глобальных политических и экономических вопросов, а также усилении «мягкой силы» в виде распространения современной поп-культуры Южной Кореи по всему миру. Наконец, политическое лидерство Мун Чже Ина (2017-2022) мы рассматриваем как комплексный вклад в различные сферы, среди которых укрепление роли альянса РК-США и выведение двустороннего сотрудничества на новый уровень, межкорейское и американо-северокорейское сближение (однако временное), максимально эффективная борьба с короновирусной инфекцией с самого начала ее активного распространения в 2019-2020 гг. Поэтому, исходя из типов лидерства, предложенных историком и политологом Джеймсом Макгрегором Бернсом [7. P. 18], южнокорейское лидерство ближе к трансформационному типу, чем к транзакционному, но с «ситуационной» составляющей.
Другой особенностью южнокорейской модели сильного политического лидерства является официальная опора на президентскую систему с бюрократией и на неофициальную сеть личных связей. Подобные связи в современном южнокорейском обществе представлены «кланом», выпускниками школ и регионализмом [16]. Официально у сильного руководства есть институты для достижения своих целей, такие как политические партии и бюрократические системы. Однако под ними лежат неофициальные сети, которые влияют на принятие политических решений. На примере регионализма, который в политической культуре РК часто обозначают как «региональную вражду» [27], их проявление можно четко проследить по итогам президентских выборов. Наибольшую поддержку лидеру оказывает регион, из которого он / она родом [28]. И хотя это очевидная истина, южнокорейские политики предпочитают игнорировать эту тему [29].
С 2007 г. в исходе политических выборов набирают силу и другие тренды. Один из ярких примеров - колебания в политических настроениях молодежи возраста 20-30 лет. Влияние этой группы избирателей за последние два десятилетия становилось едва ли не определяющим в исходе политической борьбы, поскольку возрастная группа людей 40-50 лет, как правило, поддерживает прогрессивный лагерь, а население в возрасте 60-70 лет склонно голосовать за консерваторов [30].
Похожим образом влияние таких связей проявляется в тенденции южнокорейских политических лидеров окружать себя узкой группой близких последователей, которые прошли с ними вместе через какие-либо трудности в прошлом. Влияние этой узкой группы людей, как правило, ограничивает роль формальных организаций и политических структур [31. P. 231]. Поэтому политика в РК осуществлялась директивно, особенно в период 1948-2002 гг., несмотря на восстановление прямых президентских выборов в стране в 1987 г. Эта директивность была наследием авторитарных режимов 1960-1980-х гг. Она также может отражать двойственные аспекты современной южнокорейской политики: официальные правила демократичны и либеральны, неофициальные правила основаны на корейских традициях и культуре.
К слову, такое противоречие рассматривалось и исследователями, которые, например, отмечали, что традиционная конфуцианская культура, внешне противоречащая демократическим ценностям, глубоко повлияла на процесс демократизации, ускоряя экономическое развитие. С одной стороны, акцент на корейские традиции и приоритизация единства группы шли вразрез с либеральной демократией [16]. С другой стороны, конфуцианский акцент на образовании, этике тяжелого труда и подчинении социальной иерархии, коллективизме сыграл жизненно важную роль в содействии процессу экономического роста, который, в свою очередь, стал основой южнокорейской демократизации [15, 32]. Это еще раз подчеркивает разницу между западными ценностями индивидуальной свободы и права и восточными ценностями общности, общественного блага, семьи и социальной солидарности. Поэтому принципиально важно понимать, из каких ценностей исходят исследователи, аналитики, эксперты и т.д., когда не только дают оценку эффективности политического лидерства, но и анализируют политический процесс в таких странах, как Южная Корея.
Таким образом, на протяжении 1948-2021 гг. президентское политическое лидерство в Южной Корее, с одной стороны, претерпело серьезные изменения и трансформировалось из «имперского» и директивного в более «интерактивное» и приближенное к народу. С другой стороны, наш анализ показывает, что в президентском политическом лидерстве РК до сих пор сохранились такие традиционные корейские социо - культурные составляющие, как проявляющееся в соблюдении иерархии и негласных норм конфуцианское наследие, окружающая политические круги система неформальных связей, стремление политических лидеров за короткий срок провести политику, направленную на решение фундаментальных общенациональных вопросов. На основе изученной литературы и интервью с южнокорейскими исследователями политического лидерства мы полагаем, что конфуцианское наследие является одной из самых сильных предпосылок культурно-исторического наследия РК в развитии президентского политического лидерства. Официальные идеологии были импортированы из западных обществ, в то время как на реальные политические практики большое влияние оказали корейские традиции и культура. Как результат, характерной чертой в принципе политического лидерства в Южной Корее стала комбинация либеральной демократии, конфуцианства, национализма и самоидентичности.
Мы также считаем, что для большего соблюдения баланса власти и с учетом практики импичмента президентам РК есть основания говорить о том, что президентство в Южной Корее будет становиться более институциональным по своей природе, нежели личностно-ориентированным. Это верно и потому, что политико-экономические вызовы заставляют президентов РК все больше и больше опираться на бюрократический аппарат. Тем не менее при этом внимание как общего населения Южной Кореи, так и политических наблюдателей к личностям президентов Южной Кореи и к их политическому лидерству не только не уменьшается, но и становится более явным, о чем свидетельствуют опросы общественного мнения и публикации исследовательских институтов РК. Мы полагаем, что такой сдвиг от абсолютной власти и личностного влияния президента РК во всех сферах в период 1948-1988 гг. к более сдержанной системными ограничениями роли президента после 1988 г., но с учетом его сформировавшегося политического лидерства, становится ключевым измерением в понимании современной политической динамики в Южной Корее.
Список источников
1. Boots R.S. Four American Party Leaders. By Charles E. Merriam. (New York: The Macmillan Company. 1926. Pp. xvi, 104.) // American Political
Science Review. 1927. Vol. 21, № 2. P. 450-452.
2. Carlyle T. On heroes, hero-worship, and the heroic in history. London : Oxford University Press, 1993. 176 p.
3. Jennings E.E. An Anatomy of Leadership: Princes // Heroes and Supermen. New York : Harper & Brothers Pub., 1960. P. 172-175.
4. Blondel J. Political leadership: Towards a General Analysis. London : Sage Publications, 1987. 216 p.
5. Nhung-Binh Ly. Cultural Influences on Leadership: Western-Dominated Leadership and Non-Western Conceptualizations of Leadership // Horizon
Research Publishing. 2021. URL: http://www.hrpub.org/journals/article_info.php?aid=8763 (accessed: 17.10.2020).
6. Paige G.D. The scientific study of political leadership. New York : Free Press, 1977. 416 p.
7. Burns J.M. et al. Leadership. New York : Harper & Row, 1978. IX, 530 р.
8. Kim C.N., Center E.W. Leadership for Nation Building: the Case of Korean Presidents1 // Leadership. 2007. Vol. 11, № 1. P. 113-143.
9. Berman E., Haque M.S. Asian Leadership in Policy and Governance // Emerald Insight. 2021. URL: https://www.emerald.com/insight/content/
doi/10.1108/S2053-769720150000024027/full/html (accessed: 17.10.2020).
10. ^ A^A ^E^^. - ЕАИА - МШ, 2021 Й 5 a 3a. (Интервью с д-м Пэк Хаксуном, бывшим президентом Института Седжона, Южная Корея. Сеул, 03.05.2021).
11. ЕЕ^ Е.АЕ^. - ЕАИА - МШ, 2021 A 5l 4a. (Интервью с д-м Чхве
Чжином, директором Исследовательского института президентского лидерства и ведущим экспертом в области президентского лидерства и психологического управления, Южная Корея. Сеул, 04.05.2021).
12. аАаЕЕыаЕ^. - ЕАИА. - МШ, 2021 а 6^ 15 a. (Интервью с д-м Ким Чун Намом, экспертом в обла
сти президентского лидерства, Южная Корея. Сеул, 04.05.2021).
13. Kwon T.H. Population Change and Development in Korea // Asia Society. 2022. URL: https://asiasociety.org/education/population-change-and- development-korea (accessed: 30.01.2022).