Подобным образом Москва описывается и в раннем очерке Григорьева 1847 года «Москва и Петербург: Заметки зеваки. 1. Вечер и ночь кочующего варяга в Москве и Петербурге»: «Перед вами вереницами и рядами тянутся длинные заборы дворов, то большие, то небольшие дома <…>. Посмотрите, сквозь ставни этих уютных маленьких домиков прорезывается приветная полоса света <…>, остановитесь, если вам <…> некуда спешить, и в цельное окно хорошенького домика вы увидите и стол с стоящим на нем самоваром, и целый круг семьи, столпившейся около этого самовара...» [Григорьев, 1988, с. 312]. В данном очерке нет прямых указаний на то, что описываются дома именно на замоскворецкой улице, однако об этом говорит читателю сходство описаний.
При описании жилых домов в Замоскворечье Григорьев не делает акцента на их старинности, ему важно показать, что в их стенах теплится семейный очаг. Именно семейственность, а не «врожденное во всяком истом петербуржце отвращение от домашнего очага» [Григорьев, 1988, с. 314] способствует сохранению в быту традиций предков. В мировоззрении Григорьева это является гарантией непрерывной связи с прошлым, а значит и с жизнью.
Принципиальным оказывается и то, что Григорьев находит связь с прошлым в домах той части города, где проживают купцы и мещане, а не дворяне. Как мы узнаем из письма писателя 1856 года А. И. Кошелеву, «залог будущего России хранится только в классах народа, сохранившего веру, нравы, язык отцов, -- в классах, не тронутых фальшью цивилизации, мы не берем таковым исключительно одно крестьянство: в классе среднем, промышленном, купеческом по преимуществу, видим старую извечную Русь» [Григорьев, 1999, с. 106]. С этой точки зрения Аркадия русской народности гнездится в Замоскворечье.
Свое духовное, содержательное измерение «почва» приобретает благодаря обилию в Замоскворечье церквей и монастырей. Образ старого дома, традиционный для усадебной Аркадии русской литературы, трансформируется в идейной Аркадии Григорьева в образ древних церквей и монастырей.
Обозревая вместе с читателем панораму Замоскворечья, Григорьев обращает внимание на то, что, разрастаясь, улицы города будто бы притягивались к «старым монастырям» [Григорьев, 1980, с. 19]. Такой характер местности доказывает древность города, очертания которого формировались естественным путем. Ведь монастыри изначально воздвигались за пределами города, которые постепенно расширялись, достигали монастырских стен и распространялись дальше. Кроме того, монастыри выполняли раньше функцию городских форпостов, и жители, населяющие территорию вокруг, могли укрыться в них в случае военной угрозы.
Своей «растительностью» и древностью Москва в тексте мемуаров подспудно противопоставляется Петербургу, который представлялся Григорьеву и его соратникам из редакции журналов «Время» и «Эпоха» «головным продуктом». Как пишет Р. Виттакер, сама причина написания мемуаров могла корениться в желании почвенников ответить на воспоминания И.И. Панаева, которые вышли в 1861 году в «Современнике» и возвышали Петербург за счет принижения Москвы [Виттакер, 2000, с. 326--327].
Если «усердие наших реформаторов-строителей» [Григорьев, 1980, с. 9] привело к появлению города из ниоткуда, без каких-либо связей с почвой и прошлым, то Замоскворечье радует глаз путника «оригинальным стилем старых, приземистых и узорчатых церквей с главами-луковицами» [Григорьев, 1980, с. 20], а в праздничный день здесь «воздух дрожит от звона колоколов старых церквей» [Григорьев, 1980, с. 9].
Вторжение в изначальный облик московских церквей воспринимается Григорьевым негативно: «Не будем останавливаться перед церковью Успенья в Казачьем. Она хоть и была когда-то старая, ибо прозвище ее намекает на стоянье казаков, но ее уже давно так поновило усердие богатых прихожан, что она <…> получила общий, казенный характер» [Григорьев, 1980, с. 10]. Обновление церкви связывается Григорьевым с потерей оригинального стиля. Писатель же считал самобытность главной чертой древних московских построек.
В «низенькой, темно-красной с луковицами-главами» церкви Григория Неокесарийского Григорьева также привлекает «оригинальная физиономия», которая отличает ее от «большей части послепетровских церковных построек» [Григорьев, 1980, с. 9] (отсюда мы узнаем, что древними постройками Григорьев считает те, что появились в допетровское время). Писатель сравнивает эту церковь в Замоскворечье с церковью Santa Maria della Spina в Пизе, «маленькою-премаленькою, но такою узорчатою и вместе так строго стильною, что она даже кажется грандиозною» [Григорьев, 1980, с. 10].
Это сравнение с итальянской архитектурой не единственное в григорьевских мемуарах. «Мосты итальянских городов, хоть бы, например, Пизы» [Григорьев, 1980, с. 9] напоминают Григорьеву маленький каменный мост через Москву-реку, в начале Большой Полянки писатель отмечает «большой дом итальянской и хорошей итальянской архитектуры» [Григорьев, 1980, с. 9]. Замоскворечье в целом сравнивается со старым римским районом Трастевере, который тоже расположен за рекой по отношению к центру города, благодаря чему в нем сохранились «старые римские типы» [Григорьев, 1980, с. 8].
Возникновение параллели с Римом при описании российской столицы, утратившей свой статус, пробуждает в читателе ассоциации с концепцией «Москва -- третий Рим» и указывает на несомненную роль Москвы как исторической и культурной колыбели страны, которую оспаривал западнически настроенный кружок «Современника», с которым полемизировали как Григорьев, так и журналы братьев Достоевских.
Однако возникновение Италии значимо и в контексте Аркадии. Как пишет Е.Е. Дмитриева, «в России (как и в Европе, в частности, в Германии) Италия нередко выступала как паллиатив Рая, Аркадии и проч.» [Дмитриева и др., 2008, с. 154].
Несмотря на желание показать поэтичные стороны своей Аркадии, Григорьев не приукрашивает и не прячет ее негативных черт. Их выразителями становятся герои пьес Островского, к которым Григорьев прибегает для того, чтобы яснее обозначить тип описываемых им людей. При этом типы, чьи описания Григорьев считает необходимым привести, не вызывают никакой симпатии.
По словам писателя, барыни круга, к которому принадлежало семейство Григорьевых, своими выжимками и ужимками, ощипываниями и одергиваниями были похожи на мать хорькова из «Бедной невесты» [Григорьев, 1980, с. 17]. Юные жительницы Замоскворечья, читающие журналы и ожидающие, «что в последней главе “Онегина” явится опять не убитый им <…> Ленский и соединится с овдовевшею Ольгою, равномерно как Онегин с Татьяной» [Григорьев, 1980, с. 59], напоминают Григорьеву героиню комедии «Доходное место» Фелисату Герасимовну Кукушкину. Описывая семинаристов 1830-х годов, из среды которых вышел домашний учитель Григорьева, писатель замечает, что семинарская обстановка, воспитывающая в юношах нигилизм и практическое отношение к жизни, породила таких беспринципных взяточников, как Максютка Беневоленский из «Бедной невесты» и Аким Акимыч Юсов из «Доходного места» [Григорьев, 1980, с. 26--27].
Ощущается в мемуарах и горечь от невозможности постоянного обладания Аркадией: «есть в беспредельной, вечно иронической и всевластной силе, называемой жизнию, нечто такое, что постоянно, злокозненно рушит всякие мирные Аркадии» [Григорьев, 1980, с. 38]. При описании уютных купеческих домов появляется даже сомнение в реальности идиллического уголка: «Вас манит и дразнит Аркадия, создаваемая вашим воображением, хоть, может быть, и не существующая на деле» [Григорьев, 1980, с. 10].
Понимание хрупкости и неабсолютной идеальности Аркадии присуще уже ранней прозе Григорьева. Его очерк «Москва и Петербург: Заметки зеваки. 1. Вечер и ночь кочующего варяга в Москве и Петербурге» завершается предупреждением: «Приближьтесь-ка, попробуйте, к каждому явлению в особенности, хотя к семейному началу, которого присутствие так ярко в Москве везде и повсюду... <…> Эти живые глаза [купеческих дочек], подернутые влагой, они, может быть, состоят непосредственно на ловле мужчин -- ибо ни в ком столько, как в московской барышне, ловля мужа не перешла в тело и кровь» [Григорьев, 1988, с. 316].
В театральной рецензии 1846 года «Роберт-дьявол», которую рассматривают в ряду художественного наследия Григорьева, констатируется неизбежность потери Аркадии (которая, кстати, связана у рассказчика с Москвой): «“Возвратимся к нашим барашкам”, т. е. к тому, что я жил еще в Москве, что я был молод и влюблен -- и это будет истинное возвращение к пасущемуся состоянию, ко временам счастливой Аркадии, к тем славным временам для каждого из нас, когда общественные условия не заставили еще нас отрастить когти и не обратили в плотоядных животных» [Григорьев, 1980, с. 177--178]. Здесь Григорьевым называется виновник утраты Аркадии -- общественные условия, которые ставят перед молодыми людьми мелочный идеал капитализма и превращают их в «медные лбы». Так «последний романтик» в русле реалистического метода детерминирует зыбкость образа Аркадии новой эпохой, превратившей мечтателей в «ненужных людей». При этом интересно, что Григорьев не отождествляет капиталистов с купцами ни в ранней прозе, ни в мемуарах.
Таким образом, истоки образа Аркадии в художественной прозе Ап. Григорьева можно объяснить его мировоззрением «последнего романтика» (недаром Григорьев сам себя так называл). При этом Григорьев при создании этого образа, что особенно видно в мемуарах, прибегает к категории типического и детерминации средой и эпохой, -- это сближает на уровне поэтики его метод с реалистическим.
Отличительной чертой Аркадии у Ап. Григорьева становится перенесение ее из деревни в город. При этом, несмотря на отсутствие связи с усадебной культурой и стремлением показать недворянскую городскую Аркадию, Григорьев конструирует свой идеальный топос на основе элементов, характерных для «усадебного мифа». Аркадию Григорьева отличает двойственность: писатель говорит о «родовой» и «мечтательной» Аркадии, причем в «мечтательной» также обнаруживаются две грани: личная и идейная. При описании идейной Аркадии Григорьев тоже прибегает к двум основным топосам усадебной Аркадии: старому дому и саду, трансформируя их в древние архитектурные постройки и представления о «растительности», «органичности» Замоскворечья и вместе с ним всей Москвы. В этом находит выражение почвенническое мировоззрение писателя, в соответствии с которым Григорьеву удается на уровне поэтики показать, что Москва является Аркадией и «почвой» русского народа.
Литература
1. Батюшков К.Н. Прогулка по Москве / К.Н. Батюшков // Батюшков К.Н. Сочинения. -- Москва; Ленинград: Academia, 1934. -- С. 297--309.
2. Виттакер Р. Последний русский романтик: Аполлон Григорьев (1822-- 1864 гг.) / Р. Виттакер; пер. с англ. М.А. Шерешевской. -- Санкт-Петербург, 2000. -- 500 с.
3. Геллер Л. Утопия в России / Л. Геллер, М. Нике; пер. с фр. И.В. Булатовского. -- Санкт-Петербург: Гиперион, 2003. -- 312 с.
4. Глазкова М.В. «Усадебный текст» в русской литературе второй половины XIX века: И.А. Гончаров, И.С. Тургенев, А.А. Фет: диссертация ... кандидата филологических наук / М.В. Глазкова. -- Москва, 2008. -- 273 с.
5. Григорьев А. Воспоминания / А. Григорьев; подготовил Б.Ф. Егоров; отв. ред. С.А. Рейсер. -- Москва: Наука, 1980. -- 439 с.
6. Григорьев А.А. Другой из многих / А.А. Григорьев // Проза русских поэтов XIX века / сост. А.Л. Осповата. -- Москва: Советская Россия, 1982. -- 432 с.
7. Григорьев А.А. Москва и Петербург: заметки зеваки. 1. Вечер и ночь кочующего варяга в Москве и Петербурге / А. А. Григорьев // Григорьев А.А. Одиссея последнего романтика / сост. А. Л. Осповат. -- Москва: Московский рабочий, 1988. -- С. 311--316.
8. Григорьев А.А. Письма / А.А. Григорьев; подготовили Р. Виттакер, Б.Ф. Егоров; отв. ред. И.Г. Птушкина. -- Москва: Наука, 1999. -- 473 с.
9. Григорьев А. По поводу спектакля 10 мая [1863] «Бедность не порок» Островского / А. Григорьев // Григорьев А. Театральная критика / отв. ред. А. Альтшуллер. -- Ленинград, 1985. -- С. 259--274.
10. Гродская Е.Е. Автобиографический герой Аполлона Григорьева (поэзия, проза, критика, письма): диссертация ... кандидата филологических наук / Е.Е. Гродская. -- Москва, 2006. -- 205 с.
11. Де Лазари А. В кругу Федора Достоевского. Почвенничество / А. де Лазари. -- Москва: Наука, 2004. -- 207 с.
12. Дмитриева Е.Е. жизнь усадебного мифа: утраченный и обретенный рай / Е.Е. Дмитриева, О.Н. Купцова. -- Москва: ОГИ, 2008. -- 528 с.
13. Добролюбов Н.А. Московские элегии М. Дмитриева (№ 9) / Н.А. Добролюбов // Добролюбов Н.А. Сочинения Н.А. Добролюбова. -- Санкт-Петербург, 1896. -- Т. 2 -- 563 с.
14. Доманский В.А. Русская усадьба в художественной литературе XIX века: Культурологические аспекты изучения поэтики / В.А. Доманский // Вестник Томского государственного университета. Серия, Филология. -- 2006. -- № 291. -- С. 56--60.
15. Егоров Б.Ф. Аполлон Григорьев / Б.Ф. Егоров. -- Москва: Молодая гвардия, 2000. -- 219 с.
16. Егоров Б.Ф. Русские утопии / Б.Ф. Егоров // Егоров Б.Ф. Очерки по истории русской культуры XIX века. -- Москва, 1996. -- Т. 5 (XIX век). -- С. 225--276.
17. Егоров Б.Ф. художественная проза Ап. Григорьева / Б.Ф. Егоров // Григорьев А. Воспоминания / подготовил Б.Ф. Егоров; отв. ред. С.А. Рейсер. -- Москва: Наука, 1980. -- С. 337--367.
18. Кочеткова Н.Д. Тема «золотого века» в литературе русского сентиментализма / Н.Д. Кочеткова // XVIII век: сборник 18 / отв. ред. Н.Д. Кочеткова. -- Санкт-Петербург: Наука, 1993. -- С. 172--186.