170 Издательство ГРАМОТА www.gramota.net
Михаил Алпатов, или что такое советское искусствознание?
Рыков Анатолий Владимирович, д. филос. н., к. искусствоведения, доцент Санкт-Петербургский государственный университет
Аннотация
Статья посвящена интерпретации научного наследия крупнейшего отечественного искусствоведа Михаила Владимировича Алпатова (1902-1986). Ключевые дискурсы его творчества (интуитивизм, эстетизм, «неоплатонизм», «примитивизм», светская религиозность) рассматриваются в связи с символическими структурами советской культуры. Националистические аспекты трудов ученого помещаются в контекст сталинской культурной политики. Особое внимание уделяется постмодернистским коннотациям «воображаемого музея» М.В. Алпатова, трансисторическому измерению его искусствознания.
Ключевые слова и фразы: Михаил Владимирович Алпатов; теория искусства; национализм; советское искусствознание; эстетизм; сталинская культурная политика.
Abstract
The article is devoted to the interpretation of the scientific heritage of the largest Russian art critic Mikhail Vladimirovich Alpatov (1902-1986). Key discourses of his work (intuitionism, aestheticism, “Neo-Platonism”, “primitivism”, secular religiosity) are considered in connection with the symbolic structures of the Soviet culture. The nationalistic aspects of the scientist's works are in the context of Stalin's cultural policy. Special attention is paid to the postmodernist connotations of M.V. Alpatov's “imaginary museum”, the trans-historical dimension of his art history.
Key words and phrases: Mikhail Vladimirovich Alpatov; theory of art; nationalism; Soviet art history; aestheticism; Stalin's cultural policy.
Михаил Владимирович Алпатов (1902-1986) - один из крупнейших представителей русского и советского искусствознания. Его творчество - особый, во многом уникальный феномен советской культурной жизни, трудный для интерпретации. С одной стороны, его труды, очевидно, являются одним из наиболее влиятельных примеров «официального» искусствознания Советского Союза и отягощены множеством штампов и идеологем господствовавшей культуры. С другой стороны, известны эмансипирующее воздействие личности и текстов ученого на несколько поколений ученых тоталитарной эпохи, особая роль М.В. Алпатова в освоении техники «медленного чтения» произведений искусства. «Метод Алпатова» справедливо ассоциировался с субъективизацией процесса восприятия искусства и его проблематизацией в духе феноменологической традиции и структурализма.
Механизмы работы тоталитарной культуры интереснее изучать на примере таких ярких, самобытных и цельных явлений, как творчество М.В. Алпатова. Конечно, исследователь советской культуры прежде всего должен принять во внимание существовавшую в этот период жесточайшую цензуру, которая ставит под сомнение искренность любого опубликованного в те времена текста. Цензура закавычивает, дезавуирует все слова и поступки тоталитарной эпохи, но такова же и функция современной деконструкции как исследовательского метода. Правила чтения («между строк») памятников сталинской культуры - лишь один из вариантов современной культурной герменевтики.
В случае с М.В. Алпатовым (как и в случае с другими крупными явлениями тоталитарной культуры) в ряде принципиальных моментов всегда остается некоторая недосказанность, которую, по всей видимости, мы никогда не сможем устранить полностью. Мы никогда не сможем провести четкой границы, отделяющей «внешнее» (продиктованное цензурой и навязанное государством) от неких внутренних импульсов и запросов. Речь, впрочем, должна идти о принципиально иной постановке вопроса. В какой мере М.В. Алпатов был создателем нового типа искусствознания, пришедшего на смену «вульгарной социологии» 1920-х гг., и в какой степени этот опыт был апроприирован господствующей идеологией? В какой мере то, что мы называем сейчас «идеями тоталитаризма», было генерировано самими интеллектуалами? Можно ли в этой связи (на материале искусствознания) уточнить некоторые параметры так называемой «тоталитарной культуры»?
Остается не проясненным и вопрос об актуальности наследия М.В. Алпатова в свете сегодняшнего дня. Не следует вставать на путь примитивизации проблемы, выделяя некое «здоровое ядро» в искусствоведении мэтра в противовес «негативным», «тоталитарным» сторонам его текстов. Скорее, необходимо говорить о новом взгляде на грандиозную систему М.В. Алпатова в целом, взгляде, который учитывал бы ее «тоталитарную природу», но в то же время демонстрировал ее историческую уникальность, своего рода «монструозность», явившуюся следствием интеллектуальных и социальных экспериментов своей эпохи и саму по себе ставшую одним из таких утопических экспериментов. Сейчас важно историзировать наследие М.В. Алпатова, «музеефицировать» его и тем самым парадоксальным образом актуализировать в современных контекстах.
Несмотря на то, что творчество М.В. Алпатова охватывает множество сюжетов всеобщей и отечественной истории искусства, а с его методом («алпатовщиной») в той или иной степени знаком каждый русскоговорящий искусствовед, непосредственно посвященная работам ученого научная литература крайне невелика по объему [6; 8; 10; 11]. Его методология, основные символические структуры его текстов очень редко становились самостоятельным объектом научного рассмотрения. В этой связи, несмотря на высокие (а иногда и явно завышенные, как в случае с Хансом Зедльмайром) оценки его работ зарубежными учеными, остается весьма проблематичной интеграция его наследия в общемировой контекст искусствознания ХХ века. Эту интеграцию возможно будет осуществить только в ходе деконструкции метода М.В. Алпатова и «дезактивации» (своеобразной «переориентации») содержавшихся в нем тоталитарных вирусов.
Можно выделить несколько взаимосвязанных символических систем, важных для интерпретации текстов М.В. Алпатова в контексте «тоталитарной эстетики». Это интуитивизм (антиинтеллектуализм), эстетизм, «неоплатонизм» (корреспондирующий с платомарксизмом), «примитивизм» и «светская религиозность». Наиболее общей категорией из приведенных является, по всей видимости, интуитивизм. Здесь необходимо сделать существенную оговорку: интуитивизм отнюдь не в равной степени проявляется в разнообразных текстах ученого. Кроме того, интуитивизм или антиинтеллектуализм сами по себе вовсе не означают, что мы не должны относить М.В. Алпатова к интеллектуалам.
На рубеже ХIХ-ХХ веков антиинтеллектуализм был всеобщей модой, которой были захвачены почти все представители европейской интеллектуальной элиты того времени. С определенными оговорками к антиинтеллектуалистам можно причислить многих представителей немецкоязычного искусствознания того времени, но особенно яркой фигурой в этом отношении был Вильгельм Воррингер, на которого М.В. Алпатов уважительно ссылался как на пример близкой ему методологии [2, c. 97]. Не синонимичен интуитивизм и «тоталитарному мышлению», хотя антиинтеллектуализм и сыграл в культурной истории тоталитаризма, пожалуй, ключевую роль. В случае с М.В. Алпатовым интуитивизм стал некой общей питательной средой для проникновения коррумпированных дискурсов сталинской культуры в тексты ученого.
Особое место М.В. Алпатова в истории отечественного искусствознания определяется тем, что «интуитивизм» ученого одинаково враждебен как «вульгарной социологии» и авангардистским теоретическим дискуссиям 1920-х гг., так и позитивистской фактологии зрелой советской науки. Программный «субъективизм» ученого, его «эссе» и «этюды», ломавшие традиционные представления о «добросовестном» научном творчестве, создали ему репутацию классика-диссидента, «белой вороны» советского искусствознания и сплотили вокруг него группу преданных учеников и последователей (Г.С. Дунаев, И.Е. Данилова). Вместе с тем вряд ли случайным предстает факт публикации ключевых трудов М.В. Алпатова и присуждения ему докторской степени в мрачные времена расцвета сталинизма. В период жесточайших репрессий и вынужденного молчания многих выдающихся ученых и деятелей культуры выходят в свет фундаментальные работы М. В. Алпатова «Итальянское искусство эпохи Данте и Джотто» (1939), «Этюды по истории западноевропейского искусства» (1939), «Всеобщая история искусств» (Т. 1-2, 1948-1949) и многие другие его сочинения.
Не кажется совпадением и выход (при содействии советского Агентства печати) написанной во время Второй мировой войны книги М. В. Алпатова «Русский вклад» (о национальном своеобразии отечественного искусства) в 1950 году в Нью-Йорке в разгар «борьбы с космополитизмом» в Советском Союзе (хотя на родине ученого книга так и не была опубликована). Он участвует в ключевых «идеологических» сборниках той эпохи с «программно-разгромными» статьями («Против буржуазного искусства и искусствознания», 1951) [1]. Подобный карьерный взлет и начало «канонизации» ученого трудно объяснить лишь внешней конъюнктурой или масштабом дарования. Очевидно, в данном случае имело место определенное совпадение культурных запросов той эпохи со стилем мышления советского ученого.
Тоталитарная культура долгое время представлялась чем-то примитивным и недостойным изучения в том числе и по моральным причинам. Сейчас, опираясь на литературу по данной проблематике последних десятилетий, мы начинаем обретать необходимый для исследования методологический инструментарий и дистанцию. Сталинская культура больше не кажется лишь порождением навязанных извне норм и запретов. Она анализируется как результат столкновения множества факторов, обусловленных не в последнюю очередь творческими поисками самой элиты, в том числе и авангардистской. Поэтому «тоталитаризм» оказывается не только «внешним препятствием» на жизненном пути представителя интеллектуальной элиты, но иногда и косвенным плодом его собственного творчества. Современные исследователи потратили довольно много времени на выяснение того факта, что в так называемых «идеологических» механизмах тоталитарной эпохи ключевую роль играли не четкие рациональные концепции, а мифы и квазирелигиозные представления. Поэтому вся культурная продукция той эпохи в настоящее время должна быть заново интерпретирована под этим углом зрения. С этих позиций интересно взглянуть и на творчество М.В. Алпатова, человека, во многом сформировавшего советские культурные стандарты, каноны «художественного восприятия».
Антиинтеллектуалистская риторика М.В. Алпатова создает определенные сложности в интерпретации его текстов. Но «интуитивистский» имидж (возникновение которого, впрочем, было обусловлено не только необходимостью мимикрировать под господствовавшие вкусы эпохи) не должен скрыть от нас наличия теоретического измерения в творчестве ученого. Более того, именно способ соединения исторического и теоретического уровней исследования является уникальной особенностью искусствознания М. В. Алпатова, его главным «уроком». Мы говорим, следовательно, о некой внутренней «романтической» установке ученого, связанной с дискриминацией теоретического подхода к искусству и вербальных языков коммуникации. Несмотря на свою внешнюю концептуальную аморфность, искусствознание Алпатова основывается на довольно жесткой риторической системе, требующей особого внимания.
Прежде всего отметим, что искусствознание М.В. Алпатова явилось своеобразной трансформацией риторики эстетизма ХIХ века. Разумеется, акцент на «художественных проблемах» в трудах ученого противостоял официальной линии на идеологизацию в советской науке. Вместе с тем стратегия М.В. Алпатова восходила к эстетическому движению и связанной с ним культурой эссеизма и «дилетантизма» в искусствознании и художественной критике ХIХ-ХХ веков. Эта рафинированная традиция процветала и в рамках Серебряного века. Отечественный искусствовед любил подчеркивать значение «взгляда со стороны», роль «непрофессионалов» в эволюции искусствоведческой науки. Например, он смело заявляет о том, что «едва ли не самое значительное об искусстве Рембрандта было сказано живописцем Э. Фромантеном, философом Г. Зиммелем, поэтом П. Клоделем и искусствоведом Г. Зедльмайром. Мысли Зиммеля о времени и портретах Рембрандта давно стали общим достоянием, но имя автора этих мыслей обычно умалчивается» [5, с. 78]. Особое отношение М.В. Алпатова к академическому искусствознанию и особое положение ученого внутри научного дискурса позволяют сравнить его с такими профессиональными искусствоведами и вместе с тем «писателями об искусстве», как Уолтер Пейтер или Павел Муратов.
«Эстетизм» М.В. Алпатова в этой связи предстает как завуалированная отсылка к изощренной культуре рубежа веков, свободной не только от идеологических запретов, но и бюрократических дисциплинарных размежеваний. Талант, авторская интерпретация как продукт личного творчества противостоят пониманию науки как обезличенной машины накопления фактов. М.В. Алпатов использует субверсивный потенциал эстетизма, его враждебность к конвенциональной репрессивной стороне культуры. Машины времени, которые запускает ученый, создают особую виртуальную реальность, отрицающую детерминизм исторических процессов и тиранию контекста. При этом, опираясь на традицию эстетизма в противостоянии с идеологизированной критикой и позитивизмом, М.В. Алпатов свободен от витализма и энергетической «философии силы».
В данном контексте «сверхзадача» искусствознания М.В. Алпатова видится следующим образом. Находясь под гипнозом традиции эстетизма ХIХ века, ученый стремится «очистить» современную культуру от наслоений интеллектуализма, избавиться от культурно-исторического балласта. М.В. Алпатов ценит «простое», «непосредственное», «природное», «изначальное» в противовес «искусственному», «надуманному», «вербальному». Его эстетизм означает путешествие во времени к более «цельным» и «подлинным» формам культуры. В то же время это «народный», демократический эстетизм, близкий массовой культуре, в области современного искусства склоняющийся к «примитивизму» в его различных вариациях. Вернуть чувствам их чистоту, вновь окунуться в вечную «стихию жизни», сбросить с себя груз истории и отвлеченных теорий - такова цель той мифологизации искусства, которая осуществляется в текстах М.В. Алпатова.