Интересно отменить, что если официальные цифры говорят о подъеме французского семейного бизнеса [17, р. 108], то оба романа свидетельствуют об обратном, о горечи от разорения и потери семейных предприятий. То есть коллективная память хранит вовсе не то, о чем рапортуют оптимистичные цифры социологических опросов.
Личная идентичность у Дюбуа и Эсса
О возрождении мифа в ироническом как об одном из повествовательных модусов писал в «Анатомии критики» Нортроп Фрай, предлагая рассматривать отдельные современные романы как современную ироническую мифологию, в частности, как комментарии к книге Иова с введением современных трагических героев [10]. Поль Блик из «Французской жизни» и есть одна из современных иронических инкарнаций Иова. Подобно библейскому персонажу Поль Блик, повинуясь игре случая, а именно так Фрай характеризует трагическую иронию, к пятидесяти годам теряет в своей жизни все - жену, дочь, профессию, состояние, дом. Свои потери Поль, который, впрочем, не видит смысла в молитве, так как ее никто не услышит, переживает с величайшим смирением и терпением. В последней сцене романа он стоит в Пиренеях, на вершине мира - по его собственному выражению, на краю бездны, обняв потерявшую разум дочь, которая напоминает ему засохшее дерево.
Таким образом, в этих заключительных строках романа появляются еще два мифологических сюжета.
Архетипический образ Мирового Древа (Arbre du monde) обыгрывается в романе двояким образом [9]. Созданный Полем фотоальбом «Деревья мира» (Arbres du monde) принес ему мировую известность и огромное состояние, а он сам не раз сравнивается на страницах романа с деревом, причем в тексте метафорически упоминается вся вертикальная троическая структура древа, значимая в мифологии многих культур: корень, крона и ствол. «Человек-ствол», так после публикации его альбома журналисты назвали самого Поля. В мифологии этот архетип служит связующим звеном между вселенной и человеком, он символизирует «целостный взгляд на мир, определение человеком своего места во вселенной». Также его троическая вертикальная структура связывается с идеей преемственности поколений. Но стоя на вершине горы, Поль ощущает свое экзистенциальное одиночество. Вспомнив в этот момент своих близких, он не ждет от них помощи. Именно этот мотив отчуждения, с точки зрения Виара и Деманза, отличает «roman de filiation» от традиционного семейного романа. Разверзшаяся у его ног пустота - символ современного мира индивидуализма, по утверждению Ж. Липовецки, в котором иллюзорными становятся даже отношения с самыми близкими людьми [16, р. 18].
Если Мировое древо может быть расценено как универсальный концепт, трансформирующийся в «мирового человека» или «древо жизненного пути», в поисках которого остановился Поль, то вопрошание судьбы на Пиренейских склонах, повернувшись спиной к «Милой Франции», а лицом к Испании, - это национальный эпический мотив. Как и его эпический предок, Поль один предстоит и своим воспоминаниям о том, как он уже однажды здесь был с родившимся в этих местах дедом за несколько дней до его смерти, и тревогам о будущем дочери, единственной нити, связывающей его с этим миром. В этом замкнувшемся круге семейной истории он, обуреваемый сомнениями, ощущает одновременно и мимолетность своего земного существования, и свою ответственность в рикеровском смысле не только перед тяжело больной дочерью, но и уже умершими родными. Поль, как это и предполагал Рикер в своих философских построениях, последовательно выстраивает свою нарративную идентичность по ходу повествования, критически, а часто и иронически, оглядывается на прожитую жизнь в конце каждого президентского мандата, как бы подводя ей каждый раз итог [20].
Примечательно, что хранительницей национального наследия в романе, традиционно для французской культуры отождествляемого с французским языком, становится еще один архетипический образ, мать Поля, которая не только скрупулезно вычитывает писательские рукописи, но и свои предвыборные пристрастия ставит в зависимость от способности кандидатов изъясняться на правильном французском языке.
Рассказ о жизни Вильгельма Фогельгезанга и его двух сыновей в романе Тьери Эсса - это также рассказ о создании личной идентичности. Путь, который смог пройти лишь один из братьев Маркус, Карлу не удалось завершить. И поскольку повествовательная идентичность, по Рикеру, тождественна личной идентичности, роль рассказчика в романе отведена в основном Маркусу, будь то повествование от первого лица, несобственно-прямая речь или свободно-косвенный дискурс [5]. История Карла, который с первых страниц является полной противоположностью брату, это история, рассказанная без его участия. Карл ненадолго обретает право стать повествовательной инстанцией только после того, как решает отказаться от прожитых сорока восьми лет и начать жизнь заново. Его попытка обречена на неудачу, хотя за неудачника сначала можно было бы принять его брата, сбежавшего из семьи, скитавшегося по всему свету без денег и образования, не готового взять на себя не только роль отца, но даже просто взрослого человека. Однако его роль нарратора позволяет увидеть процесс его взросления. Выстраивая свою повествовательную идентичность, Маркус становится не просто человеком рассказывающим, но постоянно вопрошающим себя и тот мир, который он пытается постичь, и в конечном итоге готовым любить и нести ответственность за себя и свою будущую семью.
Маркус осознает родной дом, даже если он оттуда в восемнадцать лет сбежал, чтобы никогда больше не вернуться, как наследие, завещанное ему временем, счастливо прожитым там всей семьей, от которого он не имеет права отказаться. Этот старинный эльзасский дом с вековой историей, воплощение мечты его отца, для него «место памяти», которое не имеет денежного эквивалента, для него это мир в миниатюре.
Тема дома рефреном звучит и во «Французской жизни», где отвергается идея дома как символа финансового успеха, и создается образ родного, родительского дома, живущего семейными воспоминаниями и защищающего от любых жизненных невзгод.
Самости Маркуса в романе Эссе противопоставлена самотождественность Карла. Его история - это история человека, который, играя в любящего отца семейства, успешного в своей профессии, не в состоянии осознать своей собственной жизни, что объясняет название романа «Бессознательность». Начав в детстве с самообмана, когда он придумывает грехи, в которых нужно раскаяться, чтобы не нарушить спектакль, разыгранный матерью, Карл станет жертвой обмана, который приведет его к трагическому концу. Притворство, им самим неосознанное, не позволяет ему обрести повествовательной идентичности. Его воинственная речь, удивившая брата, знак внутреннего конфликта человека беспомощного, который не может нести ответственность и оставаться верным самому себе и своему слову. Карл, не осознавая того, последовательно отказывался от своей идентичности, в рикеровском смысле: и когда торопился продать дом отца, в котором сам вырос, и когда изменил свою фамилию Vogelgesang. Он считал, что стирает неудобные воспоминания, а на самом деле он срубил то дерево, плодом которого он был. Родители ему с детства повторяли немецкую поговорку (Den Vogel erkennt man an Gesang), связывающую два корня его фамилии, которую в тексте переводят не дословно, а библейским Дерево по плодам его познается. Разрушив связь поколений, в своей новой фамилии он оставил лишь один корень (Vogel), уничтожив второй (Gesang). Последние строки романа лишь подтверждают мысль о том, что Маркус, чья фамилия, в отличие от Карла, в романе никогда не упоминается, сохранит верность семейной истории. Он уберет на чердак ненужные вещи из старого отцовского дома и воспользуется ящиком с инструментами отца, чтобы строить свою жизнь дальше.
Тема смерти неизбежна в повествовании об идентичности, поскольку человек выстраивает свою жизнь в зависимости от того, как он относится к смерти. Но это не «смерть перевернутая» (la mort inversйe), как обозначает Филипп Арьес смерть, которую в современном мире стремятся устранить, исключить, изгнать из жизни [1]. Старики Фогельгезанг и Дзацца, мать Поля, дожив до тех лет, когда тело уже настолько плохо слушается своего хозяина, что тот, глядя на себя, удивляется «Как только все это еще держится вместе!» [15, р. 143], остаются в мельчайших деталях верными себе, всей своей прожитой жизни, уход из которой не может их не пугать, как пугает неизвестность, но они ждут ее с мудрым смирением. Смерть одного из сыновей, которая постигает обе семьи, это иная смерть, одна от болезни, другая от несчастного случая, которые, по Бодрийяру, должны восприниматься в современном мире «в порядке вещей». И чтобы ее принять и пережить, обе семьи совершают необходимую по Фрейду «работу скорби», которая не вытесняет смерть из их жизни, а позволяет им с ощущением утраты жить дальше, поскольку иначе их жизнь оказалась бы лишь доживанием [3, c. 235]. Еще две смерти объединяют эти романы, смерти тех персонажей, которые в рикеровском смысле самотождественны и противопоставлены самости Поля и Маркуса. Смерти Анны и Карла случайны и нелепы тем, что они не «в порядке вещей», так как они сами, каждый по-своему, разрушили порядок, связывавший их с их предками, отказались одновременно не только от наследства, но и от самих себя.
Итак, оба романа «Французская жизнь» Жан-Поля Дюбуа и «Неосознанность» Тьерри Эсса, являясь свидетельством семейной истории нарратора, должны рассматриваться не только в рамках жанра «romans de filiation», к которому они, безусловно, относятся, несмотря на их различные нарративные техники - иронический модус, прямую и несобственно-прямую речь, политические и мифологические аллюзии. Однако когда в этих романах в ходе повествования помимо семейной истории, основной для «roman de filiation», появляется также тема национальной истории, они выходят за рамки этого жанра и должны рассматриваться как «места памяти». Причем эти романы по принципу misе en abоme включены в разветвленную сеть воспоминаний, а их нарраторы сами являются, по выражению Пьера Нора, и «человеком-памятью», и «местом памяти».
Как «человек-память» их нарратор, как и в жанре «roman de filiation», выстраивает свою личную идентичность. А как «место памяти» тот же нарратор, в чьем повествовании оживают семейные воспоминания, выстраивает национальную идентичность. Описанное жанровое своеобразие романов позволяет проанализировать их с точки зрения теории Поля Рикера о повествовательной идентичности, которая опирается на концепты самости (ipsйitй) и самотождественности (mкmetй). Разворачивая во времени свое повествование, нарратор в этих романах параллельно с национальной идентичностью созидает свою личную идентичность, трактуемую Полем Рикером как самость. Его самость противопоставлена в романах самотождественности тех персонажей романов, которые отказываются поддерживать, пусть часто сложные и противоречивые, отношения с семейной историей. Тех, кто разрывает «призрачные нити памяти», ожидает в романах смерть, которая нелепым образом нарушает жизненный порядок. Для обоих нарраторов родительский дом становится не только материальным воплощением места памяти, но и символическим. Он помогает им нести груз воспоминаний об умерших и ответственность в первую очередь за свою собственную судьбу.
Список литературы
1. Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М.: Прогресс-Академия, 1992. 526 c.
2. Бахтин М.М. Эпос и роман (О методологии исследования романа) // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики.
Исследования разных лет. М.: Худож. лит., 1975. C. 447-483.
3. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М.: Добросвет, 2000. 387 c.
4. Бродель Ф. Что такое Франция? М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1994. Кн. 1. 406 с.
5. Журди Н.В. Повествовательная форма как одна из основных категорий грамматики нарратива: к вопросу о свободнокосвенном дискурсе // Филологические науки. Вопросы теории и практики. Тамбов: Грамота, 2009. № 1 (3). C. 81-86.