196 Издательство «Грамота» www.gramota.net
МЕСТА ПАМЯТИ В СОВРЕМЕННОМ ФРАНЦУЗСКОМ РОМАНЕ?
Шейпак Светлана Александровна, к. пед. н., доцент, Российский университет дружбы народов
Аннтотация
В статье на примере романов «Французская жизнь» Жан-Поля Дюбуа и «Неосознанность» Тьерри Эсса анализируются жанровые особенности разновидности современного семейного романа, которую французские критики назвали «roman de filiation». В статье показано, что к этим романам может быть применена разработанная Пьером Нора концепция «мест памяти». Благодаря рекурсивному эффекту (mise en abоme), сам роман, его нарратор и созданное им пространство воспоминаний становятся «местами памяти», связанными воедино повествованием. Это позволяет, следуя Полю Рикеру, говорить о том, что в романах формируется одновременно личная и национальная идентичность.
Ключевые слова и фразы: семейный роман; места памяти; нарративная идентичность; самость; самотождественность.
Annotation
The article analyzes the genre features of a variety of modern family novel, which French critics call Їroman de filiation?, by the example of the novels ЇFrench Life? of Jean-Paul Dubois and ЇUnconsciousness? of Thierry Hesse. The article shows that the conception of ЇRealms of Memory? developed by Pierre Nora can be applied to these novels. Due to the recursive effect (mise en abоme) the novel itself, its narrator, and the space of memories created by him become ЇRealms of Memory?, bound together by narration. This allows, according to Paul Ricoeur, telling that personal and national identities are simultaneously formed in novels.
Key words and phrases: family novel; Realms of Memory; narrative identity; selfhood; self-identity.
семейный роман идентичность память
Выстраивая таксономию современного романа, Доминик Виар называет романы, в которых рассказчик в поисках собственного Я стремится включить в повествуемый мир не только историю своей жизни, но и жизни своих предков, «romans de filiation» [22, p. 93]. В русской традиции для перевода «roman de filiation» существует лишь «семейный роман».
Но в исследовании, специально посвященном «roman de filiation», Ларан Деманз отмечает, что, став, безусловно, продолжением семейного романа, он приобрел существенные отличия, связанные, по его мнению, с экзистенциальным одиночеством, которое испытывает рассказчик, лишившийся в эпоху постмодернизма одновременно Семьи и Истории [12, p. 13]. Несмотря на общий для двух типов романа вопрос ищущего себя человека, который он с тревогой адресует семейному прошлому, в «romans de filiation» этот вопрос задан из настоящего, что нарушает хронологию повествования. Когда точкой отсчета становится не предок, а ныне живущий, повествование теряет линейную направленность из прошлого в будущее. И никто более не ждет из прошлого ответа на поставленный вопрос. Теперь, обращаясь к семейному прошлому, рассказчик его отвергает, он отказывается от завещанного ему наследства. Но воскрешая призраки прошлого, затерянные в его памяти, он вновь, по крупицам создает свою собственную идентичность. Растерянный, он пытается восполнить пробелы, как будто именно утраченное преследует его в его настоящем. Он стремится освободиться от того плена прошлого, о котором писал Фернан Бродель: «Человек, в конечном счете, находится сам у себя в плену, поскольку он наследует и продолжает дела, поступки и свершения, навыки и предания тех, кто до него жил на его земле и формировал ее облик» [4, c. 230].
«Человек-память» и «места памяти»
Однако рассказ о семейной истории может одновременно создавать и историческую перспективу повествования. Такие романы как «Французская жизнь» Жан-Поля Дюбуа [14] и «Неосознанность» Тьерри Эсса [15], которые можно было бы отнести к «romans de filiation», выходят за рамки личностного поиска, очерченные Виаром и Деманзом. Действительно, в их повествование рассказчик, помимо своей собственной, включает другие семейные истории, что способствует не просто расширению повествовательной панорамы, но и удалению перспективы, характерной, по мнению Виара, для таких романов. Это дает рассказчику возможность проникнуть в глубины собственного Я.
Но вместе с тем в этих романах семейные истории вписаны в один и тот же исторический контекст послевоенной Франции. Следуя французской историографической традиции ХХ века, Дюбуа и Эсс выводят на сцену тех, кто раньше был «немым свидетелем» истории, кого Марк Блок называл «свидетелями поневоле» [11, p. 18]. В конце ХХ века, когда, как утверждает историк Пьера Нора, больше не работает модель «история-память», то есть официальная история, история навязанная Государством, взявшим на себя ответственность за формирование национальной памяти, скомпрометировала себя ложью и оказалась бессильна одновременно перед лицом прошлого, настоящего и будущего [19].
На смену «истории-памяти» приходят бесчисленные воспоминания тех, чьи голоса раньше не были слышны за официальными речами, и кто теперь рассказывает о пережитом. Отныне, утверждает Нора, когда память перестала существовать как социальная практика, она стала делом личным. Изменились механизмы, управляющие памятью и определяющие отношение каждого с прошлым, и долг памяти непреложным образом возложен на каждого. В эпоху, когда институциональная память утрачивает свое значение, каждый должен принять решение помнить. То есть стать, по выражению Нора, «человеком-памятью», которого внутренний голос призывает вспоминать. А его свидетельство становится «следом в истории», который тем более значим и ценен, подчеркивает Поль Рикер, что он не создается специально для изучения его историком, а лишь является знаком, существующим здесь и сейчас, знаком, задающим направление поиска того, кто в прошлом этот след оставил [21, p. 225]. Рассказчик же становится, по выражению Пьера Нора, «местом памяти» [19] и спасает от забвения все то, что достойно с его личной точки зрения воспоминания в семейной и коллективной истории.
Насколько достоверны и правдивы такие воспоминания? Такой вопрос, считает историк Франсуа Досс, несмотря на очевидную субъективность свидетельств-воспоминаний, снимается благодаря их подлинности [13]. Из этих рассказов выстраивается совершенно иная, «вторичная история» (histoire au second degrй) [19], «история памяти», в которой важны не причины событий, а последствия, не события, удержанные в памяти и официально празднуемые, а те следы, которые они оставили в настоящем, и те изменения, которые со временем претерпела их оценка в обществе, не традиции, но способ их формирования и передачи [18]. Эти важные для «истории памяти» разнородные объекты, имеющие материальное, функциональное и символическое воплощение, Нора называет «местами памяти». Он подчеркивает, что возможность благодаря воспоминаниям связать в единую сеть эти сущности различной природы, бессознательно присутствующие в коллективной памяти, и сознательно включить их в национальную историю значительно важнее их строгой типологии, которая будет затруднена рекурсивным эффектом (mise en abоme). В результате сам роман, его нарратор и созданное им сложное пространство воспоминаний - они все становятся «местами памяти», связанными воедино в повествовании [19].
Повествовательная идентичность: личная и национальная
Рассказчики в романах Дюбуа и Эсса как символические «места памяти» в ходе повествования воссоздают свою историю и историю страны. Само повествование, таким образом, становится воплощением концепции повествовательной или нарративной идентичности, которую Поль Рикер развивает в работах «Я-сам как другой» и «Время и рассказ» [7; 21]. Для Рикера ключевым является понятие идентичности, выстраиваемой через повествование, независимо от того, идет ли речь о личной или национальной идентичности. Чтобы устремление в будущее могло использовать те силы, которые остались неизрасходованными, скрытыми в прошлом, считает Рикер, необходимо особое время, рождающееся на пересечении мира истории и мира вымысла [21, p. 445]. Разворачивая во времени повествование, рассказчик постоянно видоизменяет свой рассказ, будь он правдивым или вымышленным, и таким образом создает в ходе повествования две идентичности, личную и национальную. Они обе с точки зрения Рикера синонимичны повествовательной идентичности, поскольку повествуемый мир позволяет освободиться одновременно личной и коллективной национальной памяти от того, что искажено, что замалчивалось, и наоборот, обрести то, было потеряно. Рассказчик, по выражению Рикера, постепенно узнает себя в истории, которую он себе рассказывает о самом себе.
Почему так важна для Рикера повествовательная идентичность? Как он утверждает в работе «Я-сам как другой», интерпретация собственного «Я», необходимая для самопонимания, наиболее полно осуществляется в повествовании через диалектику самотождественности и самости, «имплицитно содержащуюся в понятии нарративной идентичности» [7, с. 143]. Идентичность персонажа созидается в повествовании, как подчеркивает Рикер, даже если рассказ является лишь размышлением о прошедшей жизни, поскольку персонажи в своих размышлениях ориентируются к своему смертному будущему, что позволяет Рикеру говорить о единстве нарративной жизни, устремленной из прошлого в будущее. Таким образом, повествование становится частью жизни, в которой персонаж должен отказаться от самотождественности (mкmetй), понимаемой как постоянство характера, во имя сохранения «Я-сам», именуемого самостью (ipsйitй). Самотождественность персонажа противоречит динамике разворачивающегося во времени рассказа о событиях его жизни, в то время как самость означает способность персонажа к тем изменениям, которые позволяют ему нести ответственность за свои поступки, оставаться верным данному себе в ходе повествования слову. Именно такое сохранение Я в самости персонажа, задаваемое самим ходом повествования, его интригой, утверждается Рикером как его нарративная идентичность [Там же, с. 148].
Национальная идентичность у Дюбуа и Эсса
Проблема национальной идентичности в двух романах решается одинаково в рамках рикеровской концепции, но к выбору «мест памяти» Дюбуа и Эсс подходят совершенно по-разному.
Особенностью повествования во «Французской жизни» становится намеренное соотнесение истории одной семьи со сменой президентских мандатов в период V-ой Французской Республики. Главы романа вписаны в ось времени, заданную президентскими выборами, которое, по определению Рикера в исследовании «Время и рассказ», можно было бы назвать календарным временем V-ой Республики. События личной жизни оказываются, таким образом, соотнесенными с регулярно возобновляющимся предвыборным ритуалом, задающим ритм и космологизирующим прожитое время, «вписывая повествовательное время в мировое время» [21, p. 197]. Зачем автору потребовалась такая хронологизация?
Ответ на этот вопрос можно начать с анализа заглавия романа «Французская жизнь» (Une vie franзaise). Стилистическое употребление неопределенного артикля превращает относительное прилагательное в эпитет, что создает эффект эпического, которое, по определению Г. К. Косикова, выражается в «субстанциальном слиянии свободного и самодеятельного индивида с идеалами, ценностями и судьбами коллектива» [6]. Уникальная семейная история становится воплощением национальной судьбы в период V-ой Республики.
Предвыборная ось времени нужна, чтобы создать «абсолютное прошлое» время, которое, по М. Бахтину, характерно для эпического повествования [2]. Время, хронологически связанное с индивидуальным миром персонажей, но одновременно отчужденное неизменной иронией, с которой в конце каждого мандата герой романа Поль Блик подводит итог семейной и политической истории. Проводя параллель между миром политики и миром его семьи, он подчеркивает, что они настолько далеки друг от друга, что политический может восприниматься как эпический мир. По определению М. Бахтина, это «мир "начал" и "вершин" национальной истории, мир отцов и родоначальников, мир "первых" и "лучших"» [2, с. 456]. В романе предвыборная ось времени как раз и задает эти «начала» и «вершины», а политикам отведена роль «отцов». А себя и мир своей семейной истории благодаря постоянному ироническому дистанцированию рассказчик как бы «изъемлет», по выражению Бахтина, из мира политического [Там же, с. 457]. Но в конце романа ирония уступает место безжалостному приговору, которым нарратор отрицает лингвистически мир политики и, тем самым, уничтожает его идеологически (l`impolitique absolue, l`adйmocratie flamboyante) [8; 14, р. 398]. С точки зрения рикеровской концепции коллективной идентичности [7, с. 148], выстраиваемой в повествовании, в которой основными являются верность своему слову и осознание своей ответственности, этот приговор равносилен нарративному уничтожению этого мира. Он изымается, таким образом, из коллективной памяти. На смену героической патетике прославления демократии приходит, по утверждению социолога Ж. Липовецки, пародия демократии постмодерна, карикатура политической борьбы [16, р. 190].
В романе Эсса политическая история уступает место рассказу о социальных переменах, тех же, впрочем, что описаны во «Французской жизни», что подчеркивает их значимость для послевоенной Франции. Речь идет о разорении семейных предприятий, созданных в до- или послевоенный период, в которых дух взаимопомощи ценился превыше всего, на смену которым в последнее десятилетие приходят обезличенные многонациональные корпорации. Такова судьба страховой компании Данте Дзацце из романа Эссе, итальянца, иммигрировавшего в Эльзас. Она воплощала дух минувшей эпохи, когда жители Меца знали друг друга в лицо и готовы были выручить соседа, попавшего в беду. Передав правление сыну, Данте Дзацца видит, как сначала ради сохранения компании тот вынужден сначала ее приватизировать, а затем согласиться на слияние с крупным люксембургским банком, которое приводит к неизбежному увольнению сотрудников. Тема утраты семейного бизнеса значительно острее стоит во «Французской жизни». Анна, homo њconomicus, выбравшая себе в молодости кумиром Адама Смита, в фирме, также унаследованной ей от отца, видит лишь строки финансовых отчетов. Отдав всю жизнь погоне за прибылью, в итоге, повинуясь капризу, она не только разоряет детище своего отца, но и свою собственную семью, обрекает на безработицу бывших сотрудников. Она так торопится предсказать конец Истории, что погибает сама.