В строках 13 cd автор взывает к Богу: que pueda fazer libro de buen amor aqueste, que los cuerpos alegre e a las almas preste.
Благая Любовь - ей свой труд посвятит он всецело,
Любви, что нам дух возвышает и радует тело [Руис, 1991, с. 16].
Интересным представляется тот факт, что в современном языке глагол prestar («одалживать») является переходным. Здесь же, как и в случае с глаголом dar, он обладает более обобщённым значением «благоприятствовать» и к тому же употребляется как непереходный.
Что касается соответствия между автором и героем-рассказчиком, в независимости от того насколько оно реально, мы видим ситуацию следующим образом. Будучи высоко просвещённым человеком, но в то же время натурой глубоко чувствующей и полной страстей и противоречий, Х. Руис не мог однозначно принять какую -либо из точек зрения, видя в этом непризнание многогранности жизни. На наш взгляд подобная глубина восприятия и богатейшая палитра ощущений позволяют распознать в нём предтечу Ренессанса с его интересом к человеку во всей многозначности. И это, несомненно, повышает ценность данной книги и обуславливает широкую панораму женских образов в ней.
Женские образы в LBA
Говоря о женских образах в LBA, нам представляется важным ещё раз подчеркнуть их разноплановость и разное отношение к ним автора: от религиозно-возвышенного (Богоматерь) до гротескно-фольклорного (крестьянки-горянки). Необыкновенный талант автора порой заключается в сочетании первого и второго (например, битва доньи Четыредесятницы с Доном Карнавалом). При этом возвышенное сливается с повседневным, а народные традиции оказываются органично вплетены в канву повествования, исполненную высокого религиозного стиля.
Говоря о земных женщинах, полагаем уместным выделить особо двух героинь: донью Эндрину (Тернину) и донью Гаросу. Отталкиваясь изначально от куртуазной традиции, автор в итоге выходит далеко за её пределы, наделяя обеих героинь яркой индивидуальностью.
Донья Эндрина
Любовные приключения главного героя и доньи Эндрины (Доньи Тернины в переводе М. А. Донского) являются одним из центральных
эпизодов в книге. Будучи переложением средневековой латинской комедии XII в. «Книга о Панфиле», эта история по справедливому наблюдению выдающегося литературоведа З. И. Плавски- на превзошла первоисточник по силе воздействия на читателя. Хуан Руис «...добивается создания не только реального бытового, но в какой-то мере и психологического и даже социального фона событий» [Руис, 1991, с. 346].
Донья Эндрина - благородная дама, исполненная всяческих достоинств. «La mas noble figura de quantas yo aver pud» - 582 a [Ruiz, 1963, с. 211]. (букв. «Самая благородная из дам, которая только могла у меня быть» - перевод автора статьи). Она в числе прочего весьма учтива и приветлива. К тому же обладает чувством меры («es cortes y mesurada» - 581 c) [Ruiz, 1963, с. 211], качеством, очень важным с точки зрения соответствия идеалу куртуазной любви. Однако этот идеал в данном случае уступает место новым реалиям, характерным для испанской городской жизни XIV века. Донья Эндрина - богатая вдова, и по социальному статусу намного выше своего поклонника. Это может явиться препятствием к их союзу. Кроме того, со смерти её мужа не прошло и года. В этой связи для обоих героев важно мнение окружающих. Молодая вдова в описываемую эпоху легко могла стать объектом нападок и дурной молвы, если она подавала к тому малейший повод [Mirrer, 1992, с. 9-15]. А ухаживание и новый брак в подобной ситуации чреваты оспариванием прав на имущество родственниками покойного мужа.
События, однако, развиваются стремительно, и не без помощи сводни Урраки. Дон Мелон (Дон Арбузиль де Бахчиньо в переводе М. А. Донского) - рассказчик-герой соблазняет Эндрину и тут же бросает её на произвол судьбы. Как отмечает
З. И. Плавскин, «С нечастой в те времена психологической тонкостью Хуан Руис прослеживает эволюцию чувств и настроений доньи Эндрины» [Руис, 1991, с. 347]. Однако история заканчивается самым неожиданным образом. Уррака всё улаживает и устраивает брак Эндрины и Арбузиля. При этом автор заявляет, что именно в этой истории речь не о нём (строфа 909), хотя до сих пор повествование шло от первого лица. Католический священник жениться не может. Он представляет весь эпизод как назидание легковерным женщинам. Авторская ирония заключается здесь в своеобразном «разрыве шаблона». События принимают анекдотический оборот: циничная и корыстолюбивая сводня на миг становится положительной героиней: доброй свахой (строфа 890891). Хуан Руис ссылается здесь на «Искусство любви» знаменитого древнеримского поэта Публия Овидия Назона и на средневековую комедию «Панфил», которые послужили для него источниками вдохновения. Интересно, что в оригинальном тексте «КБЛ» Уррака ясно даёт понять: «Коль я - как Вы говорите - нанесла Вам урон, я же ситуацию и исправлю».
Pues que por mi, desides, que el dano es venido, por mi quiero que sea el vuestro bien habido: vos sed muger suya, e el vuestro marido, todo vuestro deseo es bien por mi complido.
Dona Endrina e don Melon en uno casados son, alegranse las companas en las bodas con racon, si villanias he dicho, haya de vos perdon, que lo feo del estoria dis' Panfilo e Nason [Ruiz, 1963, с. 299-300].
Безмерно растрогана вашим я горестным видом,
не надо печалиться, счет не ведите обидам;
за вас постою, за обидчика замуж вас выдам: звучать скоро свадебным песням, а не панихидам.
На донью Тернину подействовал этот резон, и тут же был дон Арбузиль женихом наречен, а вскоре - и свадьба. Кто повестью не восхищен,
простите: ведь в этом повинны Панфил и Назон [Руис, 1991, с. 157-158].
Удивительный психологизм заключается здесь в том, что сквозь осуждение автором мирской любви проглядывает его сострадание к обычным человеческим слабостям. И это делает описанный эпизод одним из центральных и наиболее интересных во всём произведении.
Донья Гароса
Рассматриваемая в данной рубрике героиня кардинально отличается от прочих женщин, изображённых в «К.Б.Л». Донья Гароса - монашенка. Её взаимоотношения с главным героем, пожалуй, единственный подлинный образец Благой Любви во всём произведении.
Любовь монашенки и священника была изначально основана на их любви к Богу, на чистоте душ, которую они увидели друг в друге. Хотя, на этот вопрос существуют и другие точки зрения. В частности, Ж. Короминас [Corominas, 1967, с. 560-562] и Дж. Гиббон-Монипенни [Gybbon- Monypenny, 1988, с. 421] предполагают, что речь здесь может идти не только о платонических взаимоотношениях.
Мы считаем справедливым мнение Ж. Жозе о том, что эта любовь двух человеческих существ была благой именно потому, что прежде всего была любовью в Боге [Joset, 2004, с. 107].
Это, между тем, не отменяет того факта, что влюбленные были людьми из плоти и крови. Смерть Гаросы, какими бы причинами она ни была вызвана, явилась плодом конфликта между её естеством женщины и её монашеским служением.
Данный эпизод резко контрастирует с другими любовными историями в этой книге, часть которых носят откровенно анекдотический характер, а другие отдают дань куртуазной традиции. И если отношения героя с Эндриной при всём их своеобразии всё же имеют косвенную связь с одним (культивирование физической и духовной красоты) и с другим (финал, «ломающий шаблон»), то история с Доньей Гаросой намного глубже и сложнее и исполнена глубокого трагизма. В этой связи Р. Эдвардс обращает внимание на мастерство автора в завязывании интриги, в динамичности сюжета, в психологизме, опередившем своё время [Edwards, 1974; Руис, 1991, с. 349].
О глубине и силе описываемого здесь чувства, а также о его чистоте можно судить, в частности, по строфе 1507, которая завершает эту историю. Как это явствует из следующих строк, смерть Г аросы явилась настоящим горем для архипресвитера.
Con el mucho quebranto fis' aquesta endecha, con pesar e tristesa non fue tan sotil fecha, emiendela todo omen, e quien buen amor pecha, que yerro et mal fecho emienda non desecha [Ruiz, 1967, с. 225].
С истерзанным горестью сердцем, объятый тоской,
почтил я любимую гимнами за упокой;
заблудший и грешный, к любви прикоснувшись благой,
не может не стать благородней и чище душой [Руис, 1991, с. 260].
По справедливому наблюдению З. И. Плавски- на, «весь эпизод, изложенный в строфах 13321507, принадлежит к числу наиболее поэтичных не только в произведении Хуана Руиса, но и во всей испанской средневековой литературе» [Руис, 1991, с. 349].
Заключение
Как видно из вышеизложенного, LBA - произведение многоплановое и внутренне глубоко противоречивое. Здесь присутствует постоянный конфликт, постоянный диалог автора с самим собой, автора с героем-рассказчиком, автора с читателем.
По справедливому наблюдению Л. Ракель Миранды дуализм является одним из главных принципов данного произведения. Это находит воплощение в многоуровневой антитезе: «высокое» - «низкое», «земное - божественное», любовь благая - любовь безрассудная. При этом особое место автор уделяет соотношению двух концептуальных полей: пространство личной жизни и пространство социума. В ту эпоху важное значение для понятия женской чести имело общественное мнение [Miranda, 1997, с. 124]. И это заметно на примерах историй с благородными дамами (строфы 882-885; 1422).
В сословном обществе позднего средневековья, в атмосфере общего падения нравов, наверное, редко можно было встретить истинно высокое отношение к любви. XIV век в западной Европе - это эпоха ломки устоев. Конфликт социальный, конфликт идеологий, дух сомнения и скепсиса неизбежно приводил к глубокому внутреннему конфликту в среде интеллектуалов.
У Хуана Руиса по-настоящему достойна благой любви только монашенка Гароса. Образ Эндрины неоднозначен. Крестьянки-горянки и булочница Крус похотливы. Поэтому и история о неудавшемся приключении с булочницей Крус, и истории с крестьянками поданы в ироническом ключе.
Особенно разителен контраст отношений героя с благородными дамами и с дюжими крестьянками из Сьерры Морены. Последним неведом стыд, а дурная молва мало их заботит. Они таскают рассказчика на себе, спасая от голода и холода. А платой за ужин и ночлег для него служит акт вынужденной физической близости с ними. Подобный гротеск вкупе с чисто физиологическими подробностями выводит читателя на уровень фольклорных архетипов, к которым апеллируют многие произведения мировой литературы.
Что касается благородных дам, они изображаются исполненными высоких достоинств. Однако, за исключением Эндрины и Гаросы, это - не реальные женщины, а полуабстрактные образы. Настоящее чувство католического священника к женщине обречено на неудачу. Большая часть этих дам отвергают героя. Брак Доньи Эндрины (на которой женится другой) - «плата» за сохранение её высокого статуса. А смерть доньи Гаро- сы - неизбежная «плата» за конфликт её духовных устремлений и её земного чувства к герою.
На протяжении всей книги Х. Руис тяжко страдает, и не только от неудач и потерь в любви. Он находится в тюремном заключении (слово «тюрьма» - «presion» повторяется в книге несколько раз, в частности в строфах 1-4), где терпит суровые лишения. Даже если правы Лео Шпитцер [Spitzer, 1955, с. 134-138] и М. Р. Лида де Малькьель [Lida de Malkiel, 1959, с. 17-82], утверждающие, что этим словом автор аллегорически называет свою жизнь, то последняя оказывается для него тягостной сверх меры.
Характерными в этом отношении представляются 4 последних рубрики в произведении: 1) моления Деве Марии, 2) Песня, укоряющая судьбу, 3) Песня про талаверских клириков, 4) Песня про слепцов.
Сначала Х. Руис молит Богоматерь избавить его от страданий и защитить от врагов (строфы 1668-1684). Затем укоряет судьбу в жестокосердии (строфы 1685-1689), грозя ей скорой кончиной, если она не станет к нему более милостивой. Далее, с большим прискорбием сообщает о папском указе, запрещавшем священникам иметь физическую близость с женщиной (строфы 16901708). И опять сквозь едкую сатиру на нравы духовенства, сквозь явную самоиронию (в числе прочего здесь пародийно обыгрывается первая фраза из «Поэмы о Сиде», где Сид «обливается горючими слезами»), ощущается, тем не менее, жгучая боль. В обоих случаях используется особый троп, свойственный средневековой кастильской поэзии, являющий собой плеоназм: «плача из своих глаз». Отдельной заслугой Х. Руиса является в данном случае перенос этого типично народно-эпического приёма в русло лирической поэзии и придание ей оттенка психологизма (строфа 1693).
Llorando de sus ojos comengo esta ragon:
Diz': «Elpapa nos enbia esta constitution.
Hevoslo a desir, que quiera o que non:
Maguer que vos lo digo con ravia de coragon» [Ruiz, 1967, с. 280].
В слезах начал архипресвитер свой скорбный рассказ
«Сам папа издать соизволил строжайший указ,
О коем обязан в известность поставить я вас,
Хоть сердце сжимается, катятся слёзы из глаз» [Руис, 1991, с. 298].
В этом фрагменте для эмоциональной выразительности автор использует ещё один троп, дословно переводимый «с неистовством сердца» (con ravia de coragon). Подобные тропы весьма характерны для средневековой кастильской поэзии. Однако здесь они приобретают особую индивидуальность именно благодаря горькой иронии автора.