«Правила», на которые в своем ответе ссылался губернатор Добринский, - это «Именной указ, данный управляющему Министерством полиции», от 13 декабря 1817 г. (с дополнением к нему, которое было введено в 1819 г.). В указе много было сказано о дорогах. Они должны быть гладкими: «Среди дороги не оставлять ступеней, уступов (бугров), ям, выбоин, рытвин и, наконец, следов большого проезда, которые большей частию бывают после обозов и называются простонародно калеями». В опасных местах и на мостах надлежало ставить надолбы с перекладинами. Везде нужны были верстовые столбы. В тех губерниях, где достаточно лесов, следовало «заводить по дорогам аллеи за канавками в два ряда», в степных губерниях - ставить знаки «для указания в зимнее время дороги» [13, с. 908-910].
Серьезная поправка дорог в Вятской губернии действительно тогда проводилась. В Центральном государственном архиве Кировской области сохранилось дело о дорожных работах в Яранском уезде Вятской губернии в 1815 г. По этому уезду проходил имевший общегосударственное значение Московский тракт. Затем, в 1819 г., прокладывали спрямленный четырехверстный участок Московского тракта на выезде из г. Вятки [16, ф. 582, оп. 1, д. 65; ф. 237, оп. 76, д. 908].
Предчувствие не обмануло губернатора Добринского, что бы там он ни докладывал Аракчееву: высочайшее посещение было назначено. Уже 6 августа в Вятке было получено официальное предписание из Министерства внутренних дел, где говорилось, что следует употребить «должные средства к исправлению дорог, гатей, мостов по тракту Его Величества» [16, ф. 582, оп. 47, д. 17, л. 1-2].
Вероятно, неспроста вятский губернатор проявил чрезмерное рвение для подготовки к проезду Александра I. Вскоре после визита императора, 11 ноября 1824 г., Добринский направил на имя Аракчеева письмо с оправданиями «по двум предметам», на которые, надо полагать, ему указал император: по «первому - несовершенной исправности дороги и второму - по оглашению излишних с крестьян сборов». Он повторял, что поправка дорог, особенно пролегавшего по территории Вятской губернии Сибирского тракта, была начата сразу после издания «Правил». И успехи, писал Добринский, очевидны: «...Оставалось на некоторых дорогах при мостах поновить форменные надолбы и упрочить дорогу, где позволяет местоположение, насыпью гравия или песку.» Но работам, дескать, препятствовал вице-губернатор Ермолаев. Тот еще «в 1822 г. во время, для дорожных работ назначенное, распустил крестьян с Пермского тракта, лежащего между городами Вяткою и Слободским, и сделал через казенную палату о сем волостным правлениям предписание», которое хотя и было отменено, «не могло не ослабить видимого устройства». А в начале октября 1824 г., накануне высочайшего посещения, пошли дожди, «и дорога, имея большею частию мягкий грунт, невольным образом сделалась хуже». Все тот же коварный Ермолаев, несмотря на это, погнал «транспорты бочек с вином на колесах в города Вятку, Слободской и Глазов через пространство в 200 верст, от чего все пространство сей дороги тем более попортилось.» [10, с. 38, 39]. Кроме того, с 11 августа по 4 ноября 1824 г. Вятскую губернию проверяли сенаторы-ревизоры Е. А. Дурасов и А. А. Долгоруков (таким образом, визит императора пришелся на то время, когда они были в Вятке), а после их отъезда работу продолжали три чиновника из министерств финансов, юстиции и внутренних дел. Правда, в их отчете впрямую не говорилось о неисправностях дорог губернии - видимо, хватало более серьезных упущений [16, ф. 170, оп. 1, д. 314, л. 4об.] Представленный на имя императора отчет сенаторов о проведенной в Вятской губернии ревизии опубликован: [10, с. 29-36].. По итогам сенаторской ревизии Добринский от должности был отстранен [17, с. 130; 10, с. 25].
Преемником Добринского на губернаторском посту стал А. И. Рыхловский (1825-1830). В документе, датированном 2 апреля 1827 г., он писал: «Со вступлением моим в управление Вятскою губерниею, между прочими частями, обратило особенное мое внимание устройство по Высочайше изданным правилам трактов. Личное со стороны моей удостоверение и во многом числе поступившие жалобы от поселян открыли, что устройство по здешней губернии дорог сопряжено с крайним отягощением одних и облегчением пред ними других поселян. Главнейшею причиною сего есть неуравнительное назначение участков, кои должны они обрабатывать.» [16, ф. 582, оп. 82, д. 1, л. 1]. «Высочайше изданные правила», согласно которым нужно было устраивать тракты, - это все тот же указ 1817-го г. (с дополнением). Император желал установить ясные правила для каждой провинции. А для этого требовалось обследование состояния трактов [16, ф. 582, оп. 82, д. 1, л. 4]. Спустя два года, в 1829 г., губернатор Рыхловский также ссылался на собственный опыт наблюдения над вятскими дорогами, упомянув, что он дважды обозревал губернию [16, ф. 582, оп. 82, д. 1, л. 96-96об.]. Он видел свою главную задачу в изменении порядка приписки крестьян к дорожным участкам, которые они должны были постоянно ремонтировать, поддерживая в удовлетворительном состоянии. То есть дороги-то плохи, но ключ к их исправлению - в разумной организации труда подневольных мужиков, сгонявшихся на дорожные работы по принуждению. Крестьяне и вправду беспрестанно жаловались на тяготы этих работ - во многих документах времени правления Рыхловского, как и прежде, встречается указание на эти жалобы. Губернатор даже обращался из-за этого в Петербург - в Министерство внутренних дел. В официальных бумагах того времени опять и опять встречаются характерные обороты речи - о том, что работы для поселян не должны быть столь обременительны. На это указывал губернатор, и так изъяснялись его подчиненные. В 1827 г. земский исправник Нолинского уезда, начиная длинное рассуждение о необходимости иначе проложить уже существующий Казанский тракт, не преминул ввернуть: «...Желая привести в надлежащее устройство чрез легчайшие для поселян способы...» [16, ф. 582, оп. 82, д. 1, л. 22]. Собственно, губернатор Рыхловский хотел как-нибудь изменить порядок, согласно которому для работ по починке каждого тракта направлялись не только обитатели ближних к нему сел и деревень, но и те, кто жил далеко. Подсчитали, что к Сибирскому тракту, пролегавшему по Малмыжскому уезду, приписано было 120 704 души из разных уездов, и люди, вынужденные издалека являться на земляные работы, «совсем приходят в совершенное разорение» [16, ф. 582, оп. 82, д. 1, л. 46-46об.]. При этом, согласно по-разному составленным документам, добираться им нужно было за 100 и более верст; от 100 до 160 и более верст; от 100 до 180 и более верст (в последнем случае сперва написано было - «до 160», но исправлено на «180») [16, ф. 582, оп. 82, д. 1, л. 83-83об., 84об., 96-96об.]. Впечатляет это «более». Губернатор предлагал, чтобы те, кто нес большие натуральные повинности на дорожных работах, получили бы облегчение при обязательных платежах: требовалось, стало быть, учитывать труд крестьян на дорогах «при раскладке денег на земскую повинность» [16, ф. 582, оп. 82, д. 1, л. 47]. Министерство внутренних дел, в общем, было не против, только там сформулировали этак: пусть мосты по Сибирскому тракту для облегчения поселян устраиваются и содержатся на счет общих по губернии земских повинностей [16, ф. 582, оп. 82, д. 1, л. 98-98об.]. А в начале 1829 г. министерство разрешило при дорожном строительстве обходиться без березовых аллей и рвов вдоль трактов [16, ф. 582, оп. 82, д. 1, л. 84-85, 90-91об.] - тоже облегчение, хоть и невеликое.
Судя по архивному делу, начатому в 1862 г., в Котельничском уезде Вятской губернии (по нему пролегал Московский тракт) к работам опять-таки привлекались в том числе те крестьяне, что жили далее ста верст. В таком случае они предпочли заплатить по 25-30 копеек, чтобы не ехать туда самим, а на эти деньги нанять для вывоза гальки на тракт мужиков из ближних селений [16, ф. 55, оп. 1, д. 383].
Поразительно: десятилетиями подряд власти мудрили, как бы так исхитриться и гонять на работы не только близживущих мужиков, а и дальних, но так, чтоб не за тридевять земель! То и дело приступали к очередному обследованию состояния дорог, чтобы потом принять единственно верное решение, но составлением справок, на поживу будущим историкам, все обычно и заканчивалось.
Народ упирался, чиновники свирепели - им-то при таких условиях необходимо было хоть как, но выполнять работы на дорогах. И вот что из этого получалось.
В 1834-1835 гг. Котельничский уездный суд разбирал дело по обвинению уездного земского исправника, майора Александра Гутовского в том, что тот позволял себе насильственные действия в отношении крестьян Сусловской волости и волостного начальства. Нужно было организовать ремонт на Московском тракте, и в исполнительском раже полицейский чиновник лупцевал мужиков плеткой. Оправдываясь, он напоминал в своем рапорте губернатору, что 8 сентября 1834 г. получил от него указание «о непременном устройстве всех лежащих в здешнем уезде трактов». В частности, следовало сделать на дороге «хрящевую насыпь» и заготовить хрящ (крупный песок вперемешку со значительным количеством мелкой гальки) на будущее время [16, ф. 55, оп. 1, д. 166, л. 44]. Кроме того, требовались и обычные работы по устройству канав, поправке мостов и т. п. Согласно рапорту исправника Гутовского, занявшись этим делом, он «встретил явную ослушность». Он писал, что многие, «привыкшие по закоснелой грубости к ослушностям, на дорогу по высылке сельских начальств не являются, а ежели которой и придет, то болшею частию с одними толко деревянными лопатками, но и тут, побывши недолго и походивши по дороге, опять уходят в свои места...» Гутовский признавал, что проявил рвение чрезмерное. И объяснял это тем, что было «секретное предписание от вашего превосходительства» (да и слухи тоже ходили) о возможном проезде императора, который собирался быть неподалеку от тех мест - в Казани [16, ф. 55, оп. 1, д. 166, л. 44об.-45].
Крестьянам Сусловской волости Котельничского уезда, которые в сентябре того же 1834 г. чинили Московский тракт, запомнились угрозы Гутовского. Дескать, он кричал: «Кому суждено жить 10 лет, у меня проживет 5 лет» (один свидетель припомнил, что было еще: «Я убавлю веку») [16, ф. 18, оп. 1, д. 247, л. 1]. Исправник тогда забрал с собой с дороги в деревню человек двенадцать и поодиночке собственноручно высек их. Власти стали разбираться, за что он их наказывал. Один из мужиков пояснил: «Сек исправник меня за то, что пришел я на дорогу без лошади», да и другие говорили о том же [16, ф. 18, оп. 1, д. 247, л. 4-4об.]. Дело в том, что для починки тракта требовалось от реки возить гальку, так что работникам следовало явиться с лошадьми и телегами.
Мужики другой волости - Юмской - тоже тогда пострадали от Гутовского. Староста д. Шмелевской Дмитрий Яровиков свидетельствовал: «Осенью прошлого года (1834-го. - В. К.) исправник Гутовский проезжал по тракту чрез наш дорожный участок и, не найдя между рабочими дорожных смотрителей, выхватил меня из народу, полагаю, потому, что я был тогда старостой, взял за волосы и, положив на землю, дал из своих рук плетью раз более десятка. Потом, увидев, что не так устраиваются на мосте перилы, взял у работавшего тогда крестьянина, имени и прозвания коего теперь не припомню, топор, ударил меня обухом по спине два раза» [16, ф. 18, оп. 1, д. 245, л. 4]. От Козьмы Ишимова, 55-летнего старика из д. Ишимовской, следователи записали: «Приехавший тогда исправник Гутовский, собрав всех бывших на участке поселян, говорил, что худа дорога и мало приготовлено гальки. По-нашему, дорога была хороша. За это исправник в числе прочих наказал меня плетью». Всыпали ему десять ударов, причем бил не сам, а находившийся при начальнике «разсылка». Сразу после записи этого показания открылось, что Козьмы Ишимова там вообще не было, а все это приключилось с его 20-летним сыном. Почему отец стал свидетельствовать от лица сына, осталось непонятным. Со слов старика, сын в день записи показаний был болен [16, ф. 18, оп. 1, д. 245, л. 5-5об.]. Может быть, Козьма решил, что рассказ от первого лица прозвучит убедительнее. Наконец, разобрались и тогда допросили отца о том, что знает именно он. Козьма стал говорить: мол, исправник наказывал людей за то, что «пришли без лошадей и мало гальки» [16, ф. 18, оп. 1, д. 245, л. 9]. Дмитрий Кирилов из д. Поспелово-Воронцовской пояснял: «Приехавший тогда исправник Гутовский собрал весь народ в одно место, кричал, что мало гальки и почему без лошадей» [16, ф. 18, оп. 1, д. 245, л. 6]. Ефим Минин из д. Мининской уточнил, что был наказан «за то, что вместо гальки привез на дорогу песку» [16, ф. 18, оп. 1, д. 245, л. 7]. Волостной голова Лука Перминов вспоминал, что Гутовский наказал человек двадцать - всех работников, кто оказался тогда на дороге, «за то, что худо исправлялась дорога и что народ выслан был без лошадей для вывоза гальки». По приказу исправника высекли и волостного голову [16, ф. 18, оп. 1, д. 245, л. 8].
Самоуправства и жестокости котельничского исправника отразились также в документах Вятской палаты уголовного суда. Пострадал от Гутовского Венедикт Гулин из Молотни- ковской волости Котельничского уезда, который тогда был крестьянским старостой. Вот запись с его слов: «В сентябре месяце прошлого года (1834-го. - В. К.) исправник Гутовский, проезжая чрез дорожный участок и не найдя меня на тракте, дал письменный приказ явиться к нему в город Котельничь. На другой день [я], пришед к нему, хотя и объяснял, что ушол с дороги за сбором из деревень народа для работ, но исправник, сказав, что я не должен был уходить, увел меня в кухню, где в присудствии его [я] был наказан плетью.» [16, ф. 18, оп. 1, д. 252, л. 4]. Очевидно, о свирепости Гутовского наслышаны были все, так что в сходных ситуациях два мужика попытались спастись от его расправы, бросившись в холодную осеннюю воду. Один из них, Устин Предеин, впоследствии рассказывал: осенью 1834 г. был он на дороге с другими крестьянами «для срезания горы», а «приехавший тогда исправник закричал на меня сначала, что плохо еду с землею, а потом, что скоро гоню, затем начал стегать меня плетью». Устин побежал, вскочил в колодец, где оказалось воды аршина на полтора. Его оттуда вытащили, и Гутовский избил его плетью [16, ф. 18, оп. 1, д. 252, л. 5]. Другой мужик, Егор Авдеев, сообщал следователю: «Осенью прошлого года, накладывая в телегу у реки Моломы гальку и увидя, что приехавший туда исправник побежал за мною с плетью, я, испугавшись, чтобы [он] меня не ударил, бросился со всем платье[м] в реку Молому и зашол в воду по пояс». Когда буйный исправник удалился, Егор вылез. В своих показаниях он уточнял, что вообще-то не имел намерения топиться [16, ф. 18, оп. 1, д. 252, л. 5об.].
Исправник Гутовский перед следователями (жандармским подполковником и еще одним чиновником] держался молодцом. В пространных собственноручных показаниях он все отрицал: грубых слов не говорил, никого не бил и бить не приказывал. Просто на него враги клевещут. Дважды Гутовский вворачивал фразу, что это - выдумка, служащая «к угнетению невинности моей» [16, ф. 18, оп. 1, д. 247, л. 7; ф. 18, оп. 1, д. 245, л. 15]. Впрочем, он признавался, что был-таки случай: ехал он по той самой дороге и встретил группу крестьян, самовольно отлучившихся с работы. Он не допустил никакого самоуправства, лишь немного наказал их плетью. Ну, а так-то никого не бил... [16, ф. 18, оп. 1, д. 245, л. 10-11].
В нескольких сохранившихся в архиве следственных делах, связанных с исправником Гу- товским, нет главного: итогов расследования и оценки выявленных фактов. Иначе говоря, нам неизвестно, покарали его или только увещевательную беседу провели и пальчиком погрозили. Похоже, что по-настоящему не разобрались и не наказали. Не оправдывая жестокостей Гутов- ского, следует все же признать, что сама система поддержания в порядке трактов была в дореформенной России никуда не годной - затратной и неэффективной. Крестьяне не имели никакой заинтересованности в тяжелой работе. Их принуждали, а они стремились увильнуть, схалтурить. Скажем, являлись они на работу без лошадей и телег, хотя было очевидно, что придется вывозить грунт (если срезали пригорок], привозить с реки и насыпать на полотно дороги гальку. И еще: мужики твердили, что вместо гальки кое-кто из них сваливал на дорогу песок, и за это исправник их наказывал. А сам Гутовский утверждал, что даже не песок вместо гальки, а глину [16, ф. 18, оп. 1, д. 245, л. 11]. Каково было бы исправнику отвечать перед своим начальством за этакую починку тракта? В общем, полицейские и прочие чиновники в ответ на такое отношение к делу подневольных работничков грозили да свирепствовали. И, как видим, нередко в своих усилиях перебарщивали. Впрочем, вышестоящие власти не слишком их за это порицали. В конце концов, после Великих реформ, переданные в ведение земств дороги стали чинить уже иначе, заключая договоры с предпринимателями. Тогда тоже нередко случались сговоры между заказчиками из земства и производителями работ. И как следствие - злоупотребления. Но все же появлялась возможность хоть как-то заинтересовать работников и разумно их контролировать, не прибегая к грубой силе и произволу.
Вятский статистик П. И. Наумов в начале XX в. писал: «Натуральная дорожная повинность в дореформенное время скорее ложилась бременем на население, чем служила той цели, ради которой она была установлена. Злоупотребления чинов администрации, заведовавших натуральными повинностями, в том числе дорожной, были самым обычным явлением». В 1837 г. проводилась еще одна ревизия Вятской губернии, выявившая множество нарушений и злоупотреблений. Крестьяне при этом жаловались ревизору на обременение их дорожными повинностями [8, с. 81-82]. Дело в том, что в мае того года Вятку посетил 19-летний наследник престола Александр Николаевич. Вятчане сетовали, что губернатор К. Я. Тюфяев заставлял их накануне визита чистить дороги, поправлять стоявшие вдоль тракта дома, красить крыши. Тогдашний ректор Вятской семинарии и настоятель Успенского Трифонова монастыря Никодим (Казанцев или Казанский] полагал, что жалобы несправедливы: «Губернатор хотел услужить Наследнику, приказав сделать помянутые дела. И не делают ли в других местах того же, даже больше того - и нигде никто не жаловался, кроме грубых вятчан» [3, 1912, вып. 3, отд. 3, с. 49-50]. Кирилл Яковлевич Тюфяев до того был губернатором Пермской губернии, и, когда в 1824 г. император Александр I посещал тот край, обыватели тоже страдали от усердия своего начальника. Стихотворец-самоучка В. Т. Феонов, служивший в Перми учителем, 6 октября 1824 г. набросал вирши, в которых насмехался над потугами губернатора быстренько навести повсюду образцовый порядок накануне визита августейшей особы: