В то же время большинство помещиков, чьи имения располагались поблизости от Москвы, не без основания утверждали, что «крестьяне почти не занимаются хлебопашеством, а платят оброк более за свои сады, огороды и усадебную оседлость... В Москве они покупают печеный хлеб и достают разными промыслами все средства к жизни несравненно легче, нежели хлебопашеством» [Там же, л. 52]. Эти представления отражали действительные обстоятельства включения крестьянского хозяйства в товарные отношения в округе крупных городов.
Членом Самарского губернского комитета от правительства был виднейший деятель крестьянской реформы, славянофил, блестящий публицист и владелец крупного наследственного имения Васильевское недалеко от г. Сызрани Ю. Ф. Самарин. В своем мнении по поводу отмены права помещика переводить дворовых без их согласия в крестьяне он представил сжатое эссе, включающее описание этих двух категорий крепостных людей. Ю. Ф. Самарин утверждал, что между ними существует глубокое разобщение. Крестьяне живут собственным своим трудом, а дворовые, за исключением ходящих по паспортам на работы, состоят на содержании у помещика. Крестьяне почти везде сохраняют общинную организацию, основанную на мирском пользовании землей, дворовые же ничем между собою не связаны, и каждый из них зависит прямо и непосредственно от помещика. Крестьяне почти исключительно занимаются земледелием, дворовые делятся на домашнюю прислугу, должностных по хозяйству (приказчиков, земских, ключников), а также мастеровых и ремесленников (кузнецов, слесарей и ткачей). Разница в их понятиях и образе жизни еще резче. «Крестьяне крепко держатся народных преданий и старины в одежде и привычках своих, тогда как дворовые... усвоили себе все внешние формы дворянского образа жизни, подражая по возможности своим господам... Дворовые вообще презирают крестьян и почти всегда готовы служить орудиями помещичьего произвола, а крестьяне не терпят дворовых и называют их дармоедами и белоручками» [23, д. 1, л. 32]. Дворовым часто поручается управление крестьянами, в то время как последние почти всегда платят за них подати и поставляют рекрутов. Из всего этого Ю. Ф. Самарин делал вывод о том, что нельзя принудительно «сажать на землю» всех бывших дворовых людей вопреки их желанию [Там же, л. 33 об.]. Он отмечал, что дворянство, создав класс дворовых для своих потребностей и прихотей и отказываясь от их содержания впредь, не должно перекладывать свою ответственность за них на плечи крестьянского мира.
Накануне отмены крепостного права, когда весть о подготовке к ней достигла крестьян, резко изменяется казавшаяся сонной, подчиненной естественным природным циклам жизнь деревни. Вот как об этом сообщал в письме от 30 июля 1858 года к нижегородскому губернатору А. Н. Муравьеву Васильский уездный предводитель дворянства Сущев: «Дух народа в уезде чрезвычайно дурен и неблагоприятен спокойствию: во многих имениях возникают беспрерывно беспорядки и неповиновение властям... Причины всего этого понятны, - <...> крепостные отношения на самом деле уже рушились, хотя закон этот еще существует; и вот, из неопределенного отношения двух сословий происходят волнения или, иначе, проникший в народ принцип свободы вступил в борьбу с отжившим свое время крепостным правом» [20, с. 61]. В это переходное время многие владельцы имений находились в состоянии растерянности: они пытались вести себя и управлять хозяйством по-старому, но с удивлением понимали, что это уже невозможно. Крестьяне в ожидании скорой воли, которую трактовали по-своему, не проявляли прежней покорности по отношению к своим хозяевам. Зачастую это не выходило за рамки закона, но ставший привычным для многих помещиков произвол более не был терпим. Как следствие, местные органы власти заполонили жалобы от владельцев имений на неповиновение крестьян. «За самое короткое время слово бунт стало настолько обиходным в лексиконе уездной и губернской администрации, что потеряло уже свойственную ему остроту... и к нему стали относиться совершенно равнодушно, без всякой критики» [Там же, с. 64]. Можно сказать, что страхи возможного неповиновения и бунта со стороны крестьян заставляли их владельцев видеть различные эксцессы даже там, где их не было. Например, в январе 1858 г. помещица Попова, имение которой находилось в селе Посниково Арзамасского уезда, представила жалобу в местную администрацию о том, что её крестьяне выходят из повиновения. В деревню по жалобе приехал разбираться исправник, который от крестьян узнал истинное положение дел. Крепостные отказывались ехать за дровами для помещицы в лес, так как своего леса у Поповой не было, и им пришлось бы идти на воровство, т.е. вырубать лес в чужих дачах. Помимо этого, исправник обнаружил бедственное состояние крестьянских хозяйств помещицы: у них было слишком мало земли, поэтому постоянно не хватало хлеба, и они почти поголовно ходили по миру. Попова же объяснила ситуацию так: её крестьяне никогда недостатка в продовольствии не имеют, «а ходят по миру в свободное от работы время лишь по принятому в том околотке обычаю» [Там же].
Мир пореформенной деревни оказался совсем иным, чем это могли представить себе самые просвещенные и дальновидные умы эпохи. Известно, что реакцией крестьян на обнародование Манифеста и Положений 19 февраля стали недоумение, разочарование, непонимание, сопровождаемое всплесками народного недовольства. Первые два года после отмены крепостного права были самыми трудными в деревне. В среде поместного дворянства преобладали растерянность, пассивность и в то же время нежелание ничего делать, даже в собственных интересах. Крестьяне с недоверием встречали любые действия властей и помещиков и очень часто отказывались выполнять даже их законные требования.
Считая крестьянскую реформу делом своей жизни, Ю. Ф. Самарин в 1861 году принял на себя должность члена Самарского губернского по крестьянским делам присутствия по назначению правительства. Готовясь к введению уставных грамот, он писал матери о твердом намерении крестьян не принимать Положения, не брать земли, не отбывать повинности и не подписывать уставных грамот [6, с. 44].
Известный историк русского зарубежья Т. А. Бакунина в одной из своих работ рассматривает ситуацию, сложившуюся в усадьбе князя А. Б. Куракина Надеждино Саратовской губернии в первые годы после отмены крепостного права. Несмотря на усилия владельца имения и предпринятую им самим поездку для урегулирования вопросов, связанных с выкупом, крестьяне отказывались от переговоров. Глубокое недоверие ко всему, что исходило со стороны помещика, казалось непреодолимым. В итоге крестьяне имения предпочли получить минимальный дарственный надел, что не было исключением для Сердобского уезда Саратовской губернии [30, р. 265-266]. Так, на частном примере Т. А. Бакунина иллюстрирует возникшую после 1861 года ситуацию, когда поместному дворянству пришлось сделать нелестный для себя вывод о том, что патриархальная любовь крестьян к свои хозяевам в своей основе представляла собой красивую иллюзию, не имеющую отношения к действительности. В то время как в реальности крестьяне в силу многовекового опыта не ожидали от бывших хозяев ничего хорошего.
В реализации крестьянской реформы огромную роль сыграли мировые посредники, многие из которых происходили из дворянской среды. Лучшие из них, такие, как Л. Н. Толстой, Н. И. Пирогов, кн. В. А. Черкасский, воспринимали эту работу как важную социальную миссию. Мировые посредники непосредственно столкнулись с волнениями растревоженной народной стихии, их восприятие крестьянского мира, его настроений и чаяний вполне отражало противоречивый характер действительности.
В. А. Черкасский стал мировым посредником Веневского уезда Тульской губернии. Осенью 1861 года в письме к Я. А. Соловьеву он сообщал, что уже два с половиной месяца без устали толкует с мужиками и помещиками. Он предполагал, что осенью и зимой удастся уговорить крестьян на заключение уставных грамот, но пока народ до сих пор ни на что не поддается в ожидании настоящей воли, по истечении двух лет [6, с. 49]. Но уже в летом и осенью 1862 года В. А. Черкасский свидетельствует о переломе настроений в деревне. «Крестьянское сословие сделало громадные успехи за последний год, - писал он в сентябре 1862 года великой княгине Елене Павловне, - Уставные грамоты, которые несколько месяцев тому назад вводились с трудом, в центральных губерниях и в Туле, не только стали допускаться крестьянами, но их желают и требуют. Настроение крестьян заметно улучшается, устанавливаются гораздо лучшие отношения между сословиями» [Там же, с. 51].
Специфику пореформенного отношения помещиков к крестьянам прекрасно отразил в своих знаменитых письмах «Из деревни» А. Н. Энгельгарт. Так, он с горечью замечает, как трудно получить оброк с крестьян, когда они сами и их дети недоедают [28, с. 48-49].
А. Н. Энгельгарт отрицал устоявшееся представление о том, что в среде русского крестьянства распространено повальное пьянство. Более того, он утверждал, что у образованной публики этот порок приобретает намного худшие проявления и последствия. «Мне случалось бывать и на крестьянских сходках, и на съездах избирателей-землевладельцев - право, не могу сказать, где больше пьют... Все, что пишется в газетах о непомерном пьянстве, пишется корреспондентами, преимущественно чиновниками, из городов» [Там же, с. 70].
В среде русского крестьянства А. Н. Энгельгарт видел живые черты общинных традиций, выражавшихся, например, в коллективной работе «из чести», «на помощь», которую иначе называли толокой. Причем мало кто из крестьян может отказаться от такой работы по случаю как у помещика, так и у богатого мужика. Ведь и в пореформенной деревне «мужик... всегда в зависимости от соседнего помещика; мужику и дровец нужно, и лужок нужен,... и деньжонок перехватить иногда, может быть, придется, и посоветоваться... - как же не оказать при случае уважение пану!» [Там же, с. 97]. Иногда получалось так, что крестьяне за деньги отказывались сделать то, что готовы были выполнить «из чести», рассчитывая также в свою очередь на соседскую помощь.
Автор писем «Из деревни» говорит о сближении условий жизни небогатых помещиков и крестьян в пореформенные десятилетия. Например, в случае болезни в сельской местности трудно получить необходимую медицинскую помощь. «Доктор есть в городе, за 30 верст... Очевидно, что доктор теперь доступен только богатым помещикам, которые живут по старопомещичьи, имеют экипажи, кучеров и пр. <...> Привезли доктора; за визит ему нужно дать 15 рублей... Небогатые помещики, например, такие, которые имели 300 заложенных душ крестьян, арендаторы мелких имений, приказчики, управляющие отдельными хуторами... пользуются хорошими... фельдшерами, преимущественно из дворовых,... которые заведовали аптеками и больницами, имевшимися у богатых помещиков во время крепостного права. Однако и такие фельдшера для массы наших бедных крестьян тоже недоступны, потому что и фельдшеру нужно дать за визит три рубля с его лекарством. К таким фельдшерам прибегают только очень зажиточные крестьяне...» [Там же, с. 79-80].
Но даже в земской среде после крестьянской реформы, изменившей весь облик деревни, А. Н. Энгельгарт продолжал встречать помещиков, которые лет двадцать живут в деревне, а о быте крестьян, об их нравах, обычаях, положении, нуждах, никакого понятия не имеют, лишь немногие понимали положение крестьян и могли говорить с крестьянами на одном языке [Там же, с. 83].
К повседневной деятельности в пореформенной деревне оказались способны немногие дворянепомещики. Необходима была будничная, трудная работа в качестве мировых посредников, членов губернских присутствий по крестьянским делам, в конце концов, нужно было заниматься имением и в перспективе организовать использование вольнонаемного труда в своем собственном хозяйстве.
А. А. Фет незадолго до освобождения крестьян купил хутор Степановка в Орловской губернии и начал его обустройство на основе использования вольнонаемного труда. Свои наблюдения и размышления о пореформенной деревне он описал в серии очерков, посвятив немало строк русскому крестьянину. Он утверждал, что, несмотря на приверженность традициям, крестьянам свойственно стремление к переменам, прежде всего, когда дело идет об улучшении условий быта. «А нельзя отрицать заметного стремления русского крестьянина к прогрессу в последние 25 или 30 лет... Это особенно заметно по костюму. Старинный зипун... исчез окончательно. Убийственно тяжелая и крайне безобразная кичка держится только по захолустьям. Зимой, вместо обычной пеньки вокруг горла, у тулупов поднялись высокие овчинные воротники» [22, с. 98]. В то же время внимательный наблюдатель А. А. Фет отмечает, как трудна организация вольнонаемного труда, в том числе и из-за приверженности крестьян общинным порядкам, отсутствия у них привычки самим оценивать степень экономической целесообразности своего труда. Чаще всего «на всякое делаемое ему предложение, даже самое выгодное, отвечает одно: “Как люди, так и мы”» [Там же, с. 79]. А. А. Фет писал о том, как сложно было бороться с потравами посевов и пастбищ со стороны соседских крестьян, невысоко ценивших право собственности. Делу помогло новое пореформенное законодательство, предусматривавшее денежные штрафы за потравы. А. А. Фет считал, что после отмены крепостного права настало время, «требующее общего народного воспитания... в непоколебимом уважении к законности, личности и собственности» [Там же, с. 122].
В целом же у тех из помещиков, кто вопреки сложным обстоятельствам остался в пореформенной деревне и продолжал заниматься ведением своего хозяйства, представления о крестьянах становились все более реалистичными и непредубежденными.