Иными словами, несмотря на сохранение после 1991 г. некоторых прежних институтов и практик управления (а зачастую и тех же лидеров у власти), в постсоветских государствах существенно модифицировались правила игры внутри политической системы и инструменты удержания власти в руках элит, изменились ключевые ресурсы легитимности правящего класса, а в ряде случаев и констелляция самих элитных групп. Приведем такой пример: в постсоветском Узбекистане сохраняется клановая структура власти, традиционные патрон-клиентские отношения, но если до 1991 г. эти неформальные практики были вписаны в номенклатурную систему, функционировали через местную коммунистическую партию, то после распада СССР, по мере консолидации власти президента И. Каримова, они оказались интегрированы в режим персоналистского авторитаризма [39, р. 61-65]. Причем если ранее силовые структуры в республике стояли над соперничающими кланами, поскольку в армии и КГБ традиционно доминировали русские, то теперь силовики оказались полностью подчинены президенту и людям из его самаркандского клана. Кроме того, к началу 2000-х годов в руках президентской семьи оказался контроль за наиболее прибыльными отраслями узбекской экономики (золотодобыча, нефть, телекоммуникации), что также обнаруживает принципиальную разницу с советским периодом, так как на смену номенклатурному принципу распределения ресурсов пришел институт "власти-собственности", который предполагает параллельную концентрацию политической власти и персонального богатства элитных групп.
Все описанное и означает переход системы в некое новое равновесие, которое можно считать критерием состоявшейся режимной трансформации. Где-то это равновесие привело к установлению султанистского режима с культом личности правителя (Туркменистан), где-то мы видим возникновение режимов с дина- стийной властью (Азербайджан, по этому же пути, вполне вероятно, может пойти и Таджикистан), где-то - персоналистских авторитаризмов (Россия, Беларусь, Казахстан, Узбекистан), где-то - более открытых политий, которые К. Рогов предлагает называть "конкурентными олигархиями" (Молдова, Украина, Киргизия, Армения и Грузия) [40, с. 35]. Но если трансформация состоялась и ее вектор не соответствовал движению к демократии, то нам остается обратиться к концепциям, которые описывают политическое развитие бывшего СССР как переход от одного типа авторитаризма (советского) к другому (постсоветскому).
От коммунистической диктатуры к новым автократиям
В свое время Т. Карозерс сформулировал известный тезис о "серой зоне", в которой находится большинство посткоммунистических стран: они, с одной стороны, не являются классическими диктатурами, а с другой - не демонстрируют и заметного прогресса в деле становления демократии [12, с. 48-49]. По мере нарастания скепсиса в отношении транзитологического подхода исследователи все чаще исходили из того, что политические системы из "серой зоны" не стоит рассматривать как "переходные", поскольку мы имеем дело не с промежуточной станцией на пути от коммунистической диктатуры к "открытому обществу", но скорее с некоторым альтернативным направлением движения.
Политическую реальность "серой зоны" порой обозначают как "делегативную", "дефектную", "нелиберальную", "имитационную" и прочие варианты "демократии с прилагательными". Проблема, однако, состоит в том, что такая терминология вольно или невольно продолжает транзитологическую логику. В частности, дезориентирующим здесь является само слово "демократия", которое указывает на то, что демократический транзит как будто состоялся и можно надеяться, что со временем несовершенства режима исправятся, демократия из "нелиберальной" станет либеральной, из "дефектной" - полноценной и т. д. Хотя в действительности "демократии с прилагательными", как правило, не отвечают самым минимальным демократическим критериям.
Поэтому более продуктивными для анализа представляются концепции, которые стараются вовсе уйти от слова "демократия" при описании постсоветских политических режимов, прямо предлагая рассматривать последние как пример новой формы авторитаризма, пришедшей на смену той, что существовала до 1991 г. Скажем, С. Левитски и Л. Вэй используют термин "конкурентный / соревновательный авторитаризм". Под это понятие подходят режимы (не только постсоветские), сочетающие в себе "демократические правила с авторитарными методами управления" [41, р. 59]. Названные авторы специально оговариваются, что при конкурентном авторитаризме инкумбенты нарушают демократические процедуры "так часто и до такой степени", а правила игры для власти и оппозиции настолько неравные, что стоит вести речь не о дефектной форме демократии, а об ослабленной (diminished) форме авторитаризма. Вместе с тем, в отличие от классических авторитаризмов (абсолютных монархий; однопартийных, персоналистских и военных диктатур), здесь существует многопартийность, выборы проводятся регулярно, и они не сведены к чистому ритуалу, поскольку инкумбентам не всегда удается на 100 % манипулировать ими. Сохраняется некоторое пространство свободы в медиа, равно как и возможность проведения кампаний общественного давления на власть, а оппозиции иногда удается добиться каких-то локальных успехов на местных или парламентских выборах.
В свою очередь, А. Шедлер с соавторами предпочитают термин "электоральный авторитаризм", позволяющий сделать акцент на процедурном аспекте новых автократий. Концепция электорального авторитаризма, объясняет Шедлер, "всерьез относится и к авторитарной составляющей этих режимов, и к электоральным процедурам, которые они применяют на практике" [42, р. 5]. Кто-то использует в аналогичных случаях понятия вроде "полуавторитаризма" [43], "демократуры" [44], "гибридного режима" [45] и т. д. В любом случае общим для всех авторов является убеждение в том, что перед нами некоторая модифицированная версия авторитаризма, которая после 1991 г. стала, по замечанию Дж. Броунли, наиболее "типичной формой недемократического правления" в мире [46, р. 515].
Очевидно, что сосуществование демократических процедур и авторитарных методов является главным источником нестабильности для подобных режимов - у инкумбентов присутствует страх потерять власть, поэтому они вынуждены все время маневрировать, по возможности избегая как излишней либерализации (важно не "заиграться" в демократию), так и жестких репрессий, которые слишком "затратны" в такой системе. Тем не менее, гибридные режимы достаточно устойчивы, хотя, конечно, всегда есть вероятность их эволюции в сторону как демократии (через "опрокидывающие выборы"), так и "закрытых" автократий.
Критика использования в политических науках понятия "гибридный режим", а также различных "авторитаризмов с прилагательными" обычно строится на том, что отдельные примеры имитации авторитарными режимами демократических институтов и практик, вплоть до формального включения оппозиции в политический процесс, встречались в истории и раньше; и вообще одно из классических определений авторитаризма, принадлежащее Х. Линцу, гласит, что авторитаризм есть ограниченный политический плюрализм. Следовательно, концепции вроде конкурентного или электорального авторитаризма только плодят терминологическую путаницу и безосновательно "умножают сущности", между тем авторитаризм в любом случае остается авторитаризмом [47, р. 124-125]. Однако с такой позицией вряд ли можно согласиться. Гибридные режимы все-таки являются достаточно своеобразным подвидом авторитаризма - тот же Линц отмечал, что в классических авторитарных системах оппозиция чаще всего действует "в отсутствие институциональных каналов для участия", а потому ей приходится использовать для своих целей неполитические организации вроде религиозных или профессиональных [48], тогда как соревновательный авторитаризм, напротив, не представим без институциализации оппозиции. Таким образом, новые автократии в силу самой своей амбивалентной природы менее репрессивны и более открыты для политической конкуренции, следовательно, если в качестве двух противоположных полюсов обозначить "чистую" демократию и "чистый" авторитаризм, то режимы конкурентного / электорального авторитаризма будут располагаться примерно посередине между этими крайностями [49, с. 122].
Распространение новых автократий связано главным образом с тем, что в современном мире фактически не осталось ресурсов для легитимации власти как внутри страны, так и на международной арене, альтернативных демократическим. Одновременно с этим в мире, ставшем "глобальной деревней" благодаря международным информационным потокам, автократам все сложнее притворяться демократами, приходится ими хотя бы отчасти и быть. Все это делает большинство современных авторитаризмов гораздо более "вегетарианскими", чем их предшественники (хотя отдельные примеры соревновательного авторитаризма существовали на протяжении всего XX в.). Если же говорить конкретно о бывшем СССР, то Л. Вэй добавляет сюда еще такой важный фактор, как изначальная слабость постсоветских режимов, у которых на старте процесса государствостроительства зачастую просто не было необходимых ресурсов для консолидации элит, установления контроля за экономикой и пр. Соответственно, инкумбентам приходилось мириться с существованием оппонентов, поскольку издержки от их подавления оказывались слишком высоки. В результате во многих постсоветских странах сначала сформировались относительно открытые и плюралистичные политические системы. Вэй называет такую ситуацию "плюрализмом по умолчанию" (pluralism by default) [50].
В таком ракурсе новые независимые государства на постсоветском пространстве правильнее рассматривать не как "становящиеся" (emerging) демократии, а как "становящиеся" автократии, значительной части которых со временем удалось окрепнуть и консолидироваться [51]. Те проявления политической свободы и соревновательной политики, которые мы видели в начале 1990-х годов, были связаны не с общественным подъемом перестройки или пробуждением гражданского общества, как часто считается, а всего лишь с невозможностью для инкумбентов контролировать ситуацию, с общей слабостью государственной инфраструктуры. Достаточно вспомнить, как в ельцинской России федеральному центру не подчинялись целые регионы, государство элементарно не могло собирать налоги и устанавливать единые правовые нормы. Соответственно, рост цен на нефть в 2000-е годы, успешное строительство "вертикали власти", формирование доминирующей партии, дальнейшее усиление института президентства, увеличение присутствия государства в экономике, подчинение СМИ и прочие меры позволили российскому режиму уже в правление В. Путина эволюционировать от слабого авторитаризма ("плюрализма по умолчанию") к более консолидированной его форме.
Примерно в этой же логике рассуждает и отечественный политолог В. Гельман, который полагает, что в России система электорального авторитаризма выстраивалась с 1991 г., поэтому популярное представление об отходе от демократии в 2000-е годы является в корне неверным. Просто с приходом к власти В. Путина эта система была доведена до своего завершения. Важное терминологическое отличие, однако, состоит в том, что для Гельмана понятия "соревновательный" и "электоральный авторитаризм" являются синонимами - их отличают от демократии "изначально несправедливые "правила игры" [в ходе выборов], призванные обеспечить победу инкумбентов независимо от предпочтений избирателей" [52, с. 66]. В свою очередь, Левитски и Вэй видят в электоральном авторитаризме более жесткую форму авторитарных режимов, где выборы являются простым ритуалом с заранее определенным исходом (примером такого режима у них выступает Узбекистан или Казахстан).
Так или иначе, распространение новых автократий привело к тому, что многие институты, долгое время считавшиеся важнейшими элементами демократии, оказались сегодня апроприированы авторитаризмом. В первую очередь это касается института альтернативных выборов, который стал для авторитарных инкумбентов базовым механизмом легитимации власти и стабилизации собственных режимов [53, p. 747]. Логично, что это, в свою очередь, заставило политологов шире посмотреть и на природу авторитарного правления, которое теперь не ассоциируется исключительно с грубой репрессивной политикой. Репертуар недемократических практик по сохранению власти оказался гораздо более широким, чем представлялось еще несколько десятилетий назад.
Заключение
По итогам проведенного аналитического обзора можно сделать вывод о том, что наиболее релевантными для описания реалий бывшего СССР являются концепции, рассматривающие политическое развитие региона после 1991 г. как переход от одного типа авторитаризма к другому - от однопартийной коммунистической идеократии к гибридным и консолидированным авторитарным режимам (autocracy-to-autocracy transition). Понимая режимные трансформации как изменение базовых формальных и неформальных правил игры в политической системе, мы можем констатировать, что, с одной стороны, в постсоветский период эти базовые правила серьезно модифицировались по сравнению с теми, что существовали до перестройки. Для постсоветских режимов главными являются уже не идеологические, а электоральные механизмы легитимации власти, вместо мобилизационного типа политического участия они делают ставку на деполитизацию населения; на смену номенклатуре, занимавшейся распределением ресурсов, пришел новый тип элиты, сосредоточившей в своих руках одновременно власть и собственность, и т. д. Все это не позволяет рассматривать политические режимы в Центральной Евразии до и после 1991 г. как нечто сущностно единое (подобная точка зрения, которая анализировалась автором в параграфе под названием "Никакого перехода", точнее всего может быть выражена заголовком одной из недавних работ - "Управляя Россией. Авторитаризм от революции до Путина" [54]).