Концептуализация режимных трансформаций на постсоветском пространстве: некоторые промежуточные итоги
Д.Э. Летняков
Институт философии РАН,
Российская Федерация, 109240, Москва, ул. Гончарная, 12
Аннотация
Автор ставит своей целью проанализировать попытки концептуализации режимных трансформаций на постсоветском пространстве, которые предпринимались за последние тридцать лет. Для удобства все концепции сгруппированы вокруг трех основных подходов. Первый из них рассматривает режимные трансформации в бывшем СССР с точки зрения возможного перехода к демократии (транзитологическая парадигма); второй делает акцент на преемственности между доперестроечным и постсоветским политическими режимами, не видя между ними принципиальной разницы; третий исходит из того, что постсоветский транзит все же состоялся, однако он шел в направлении от одного типа авторитарного правления (однопартийная коммунистическая идеократия) к другому (гибридные режимы или консолидированные автократии). Понимая режимные трансформации как изменение базовых формальных и неформальных правил игры, которые определяют функционирование данной политической системы (от способа принятия ключевых решений и распределения ресурсов до основных каналов рекрутирования в элиту), автор доказывает, что наиболее релевантным для анализа постсоветских политических реалий является третий подход. Его преимущество, среди прочего, состоит в том, что он позволяет достаточно органично вписать изучение постсоветского пространства в более широкое поле сравнительной политологии: анализ постсоветской политики, с одной стороны, может значительно обогатить наши представления о том, как в принципе "работают" авторитарные режимы, с другой - эмпирические знания об автократиях за пределами постсоветской Евразии и выстроенные на их основе теории помогут нам лучше понять природу авторитариз- мов в ближнем зарубежье. постсоветский автократия трансформация
Ключевые слова: постсоветское пространство, демократия, новый авторитаризм, транзитология, гибридные режимы, режимные трансформации.
Conceptualization of post-Soviet regime changes: Some intermediate results
D. E. Letnyakov
RAS Institute of Philosophy,
12/1, Goncharnaya ul., Moscow, 109240, Russian Federation
The aim of the article is to analyze the attempts to conceptualize post-Soviet regime changes that have been undertaken over the past thirty years. For convenience, all concepts are grouped around three main approaches. The first one examines regime transformations in the former USSR from the point of view of a possible transition to democracy (transition paradigm); the second approach emphasizes the continuity between the post-Soviet political regimes and previous ones, overlooking fundamental differences between them; the third approach assumes that the post-Soviet transition did take place, however, it was "autocracy- to-autocracy transition" (from one-party communist dictatorship to hybrid regimes or consolidated personalistic autocracies). The author considers regime change as transformation of some basic formal and informal rules of the game that determine the functioning of a given political system (from the way of making key decisions and allocating resources to the main channels for recruiting to the elite). As a result, the author proves that the third approach is the most relevant for understanding post-Soviet politics. Inter alia, its advantage is that it allows us to fit post-Soviet studies into the wider field of comparative political science: the analysis of post-Soviet politics, on the one hand, can significantly enrich our ideas about "how dictatorships work" at large, on the other hand, empirical knowledge about autocracies outside post-Soviet Eurasia and theories built on this basis will help us to understand the nature of authoritarianism in Russia's "near abroad".
Keywords: former USSR, democracy, new authoritarianism, transitology, hybrid regimes, regime changes.
Сразу после неожиданно быстрого краха социализма и распада Восточного блока К. Мюллер с сожалением констатировал, что социальные науки "не располагают какой-либо адекватной теорией, подходящей для того, чтобы постигнуть динамику и масштаб происходящих [в посткоммунистических странах] процессов" [1, р. 109]. На сегодняшний день недостатка в теоретических подходах и концепциях, объясняющих природу посткоммунистических трансформаций, как будто нет, однако их адекватность продолжает оставаться предметом активных академических дискуссий. Сказанное в полной мере относится и к теме политических трансформаций на постсоветском пространстве. В научном и, шире, экспертном сообществе нет сколько-нибудь однозначного мнения о том, каким образом следует описывать траекторию режимных трансформаций в бывшем СССР, допустимо ли вообще говорить о сколько-нибудь существенных политических изменениях в регионе после 1991 г.; как правильнее характеризовать и классифицировать нынешние политические режимы на постсоветском пространстве и т. д. Сейчас мы находимся в преддверии очередной круглой даты с момента распада СССР, такого рода "юбилеи" часто вызывают желание оглянуться назад и подвести некоторые итоги. Отсюда цель данной статьи, которая состоит в аналитическом обзоре итогов тридцатилетнего теоретизирования по указанным выше вопросам. Конкретные задачи же можно сформулировать следующим образом:
— провести ревизию концепций, которые описывают характер режимных трансформаций на постсоветском пространстве, для удобства сгруппировав их вокруг трех основных подходов ("движение к демократии", "движение к новой форме авторитаризма", "отсутствие всякого движения");
— критически рассмотреть данные концепции и заключить, какие из них представляются наиболее адекватными для анализа постсоветских политических реалий;
— на основе проведенного анализа наметить наиболее перспективные сюжеты для дальнейших исследований политических процессов на постсоветском пространстве.
Говоря о второй задаче, следует с самого начала определить, что будет пониматься под режимными трансформациями. С. Хэнсон справедливо заметил, что в науке на этот счет нет однозначного мнения, поскольку "политические события, которые одним ученым кажутся радикальной сменой политического строя, другими оцениваются лишь как поверхностные перемены, маскирующие глубинную историческую преемственность, и наоборот..." [2, с. 108]. Например, означала ли смерть Сталина конец советского тоталитарного режима и переход системы в посттоталитарную фазу своего развития или же историю тоталитаризма в СССР следует продлевать вплоть до перестройки? Такие авторы, как Х. Арендт и В. Заславский, давали на этот вопрос принципиально разные ответы [3]. В этой статье при определении режимных трансформаций автор будет исходить из подхода, которого придерживаются Ф. Шмиттер и Г. О'Доннел, Б. Геддес и ряд других авторитетных исследователей. Он состоит в том, что, наблюдая за политическим процессом, мы должны ориентироваться на базовые формальные и неформальные правила игры, которые определяют функционирование данного режима (от способа принятия ключевых решений и распределения ресурсов в политической системе до основных каналов рекрутирования в элиту) [4, р. 314]. В случае, если эти правила меняются, перед нами ситуация режимной трансформации. Смерть Сталина как раз можно рассматривать в качестве такого поворотного момента, потому что после 1953 г. власти больше не прибегали к массовым репрессиям, партийная элита была выведена из-под контроля органов госбезопасности, начала складываться номенклатура и система "коллективного руководства" страной. К режимной трансформации можно отнести ситуацию, когда вместо гражданской бюрократии определяющее влияние на процесс принятия политических решений в стране начинают оказывать военные или духовенство (как случилось в Иране после революции 1979 г.). Отмена/введение альтернативных выборов может означать переход режима в какое-то иное качество. Исходя из этого степень "адекватности" рассматриваемых подходов будет измеряться их способностью наиболее точно зафиксировать, описать и объяснить такого рода изменения (или их отсутствие) на постсоветском пространстве.
Демократический транзит: от оптимизма 1990-х к пессимизму 2000-х годов
Как известно, крушение Советского Союза и его режимов-сателлитов в Центральной и Восточной Европе (ЦВЕ) породило среди значительной части исследователей представление о скором установлении демократии на территории бывшего Восточного блока. Один из патриархов американской политологии Д. Растоу в статье 1990 г. с примечательным названием "Демократия: глобальная революция?" едва ли не с упоением описывал, как "волна демократических перемен охватывает мир" [5, р. 75]. Тогда казалось, что конечное торжество демократии неизбежно хотя бы потому, что "не существует современных Наполеонов, Гитлеров или Сталиных, которые могли бы бросить вызов демократическому движению под знаменем каких-либо альтернативных принципов" [5, р. 91]. О "полном исчерпании" любых "жизнеспособных альтернатив" либеральной демократии в мире примерно в это же время объявляет Ф. Фукуяма [6, р. 3].
Большинство из тех, кто теоретизировал тогда по поводу режимных трансформаций в посткоммунистическом мире, работали в парадигме демократического транзита.
Последняя, напомню, возникла в 1970-е годы для описания политических изменений, происходивших в Южной Европе и Латинской Америке; к основоположникам этого направления можно отнести как раз Д. Растоу (в 1970 г. выходит его влиятельная статья "Переход к демократии: попытка динамической модели 1"), а также Г. О'Доннела и Ф. ШмиттераСм. русский перевод этой работы: Растоу, Д. (1996), Переходы к демократии: попытка динамической модели, Полис, № 5, с. 5-15. В частности, классикой транзитологии стала их совместная книга [7].. Транзитологический подход исходил из существования "глобальной демократической волны", накрывшей мир с середины 1970-х годов [8]. Оптимисты (коих было тогда немало) проводили подсчеты количества демократий в мире, показывавшие неуклонный рост свободных режимов по сравнению с предыдущими десятилетиями [9, с. 6], и предполагали, что посткоммунистические страны вряд ли продемонстрируют какую-то специфику в рамках этого общемирового тренда - скорее всего, они будут (пусть и с разной скоростью и степенью успешности) двигаться от плановой экономики к рынку, от советской автократии к демократии, от патернализма к активизации гражданского общества, от власти неэффективной и коррумпированной номенклатуры к системе good governance. Проблемы и неудачи на этом пути часто рассматривались как временные, как проявление трудностей роста - показательны, например, рассуждения отечественного политолога Б. Макаренко о "детской болезни консолидации демократии" в постсоветских странах [10].
Но с начала 2000-х годов появляется все больше публикаций, в которых транзитологическая парадигма подвергается жесткой критике [11-14]. Разумеется, статьи, написанные с позиции транзитологии (пусть и несколько скорректированной), продолжают выходить [15; 16]; идея "волн демократизации" и сама транзитологическая терминология (вроде third-wave regimes) так или иначе используются в академии; окончательно не умирают и мечты о демократизации постсоветского пространства (кто-то, например, видит в "цветных революциях" в Грузии, Киргизии и на Украине проявление "региональных демократических тенденций" [17, р. 1321]), однако в XXI в. транзитология явно перестает быть главной исследовательской рамкой, применяемой для анализа политических изменений в бывшем СССР.
Суммируя выдвигаемые к транзитологии претензии, можно сказать, что главная из них обращена к "демократической телеологии" этого подхода (Т. Карозерс), т. е. к представлению о заданности движения стран в одном направлении - к демократии и рынку [12, с. 46]. Как сформулировал эту мысль Б. Капустин, "для "транзитологов" политика - не соперничество сил с открытым финалом, а реализация идеи, или правильной теории" [13, с. 12]. Транзитологи исходили из того, что все посткоммунистические общества являются "переходными", конечная же цель этого перехода проста - начать соответствовать "стандартам Евросоюза" [13, с. 12].
При этом простой взгляд на международные рейтинги демократии обнаруживает, что даже к минимальным политическим стандартам ЕС за прошедшие десятилетия не подошло ни одно постсоветское государство (мы оставляем вне рассмотрения страны Балтии, которые традиционно не включаются в понятие "постсоветское пространство"). Рейтинг "Freedom House" не находит на территории бывшего СССР ни одного свободного государства, только "несвободные" или "частично свободные" (к последним относятся Грузия, Армения, Киргизия, Молдова, Украина) [18]. Похожую картину дает и другой авторитетный рейтинг от журнала "The Economist" - ни одной полноценной (full) или даже "несовершенной" (flawed) демократии, сплошные гибридные и консолидированные авторитарные режимы (вплотную к "несовершенной демократии" в 2018 г. подходила Молдова с рейтингом 5,85 при необходимых 6 баллах). Более того, согласно данному рейтингу, многие постсоветские страны демонстрируют устойчивый регресс - в частности, у Украины и Молдовы падают показатели с 2008 г. (тогда они находились в категории "несовершенных демократий"), у Азербайджана - с 2006 г. (оставаясь в пределах авторитарного режима, он ухудшил свои баллы с 3,31 до 2,65), Россия же и вовсе с 2006 г. проделала путь от гибридного режима, близкого к "несовершенной демократии", до авторитаризма (падение с 5,02 до 2,94 балла) [19].
Другими словами, то, что вначале казалось проявлением "детской болезни" и временными трудностями, обернулось затяжной тенденцией. Многие постсоветские страны в действительности не пытались даже начать движение к демократии (Азербайджан, Центральная Азия за исключением Киргизии), в других демократизация оказалась достаточно быстро свернутой (Россия, Беларусь), третьи много лет являют собой пример "бесплодного плюрализма" (Т. Карозерс), сочетая, как Молдова, конкурентные выборы с ситуацией "захвата государства" (state capture) богатейшим в стране человеком. На сегодняшний день нигде на постсоветском пространстве не осуществлен полноценный переход к демократическим правилам игры, подразумевающим как минимум регулярную смену элит в ходе свободных и честных выборов, соблюдение политических и гражданских прав, разделение властей и верховенство законаВ рамках данной статьи автор не имеет возможности сколько-нибудь глубоко затрагивать масштабную академическую дискуссию о том, что следует понимать под демократией. Оговоримся только, что мы ориентируемся на "минималистское" понимание демократии, при котором последняя рассматривается как система политической конкуренции элит за голоса избирателей, создающая возможность для общества влиять на власть [20, с. 667]. Такой "процедурный" подход многим его критикам кажется чересчур элитистским, обедняющим содержание демократии. Представляется, однако, что для значительной части бывшего СССР, где так и не был институциализирован процесс циркуляции элит с помощью выборов, недостижимым идеалом пока что является даже такая, "шумпетерианская" демократия, не говоря уже о перспективах регулярного вовлечения рядового гражданина в процесс обсуждения и принятия политических решений, на чем настаивают сторонники партиципаторной, делиберативной и ряда других концепций демократии..
Более того, даже в отношении ЦВЕ, которая традиционно противопоставлялась остальной части посткоммунистического мира как регион, в целом успешно завершивший свой демократический транзит, сегодня все чаще звучит определенный скепсис. Исследователи пишут о появлении в ЦВЕ новых форм "нелиберальных демократий" [21, р. 770-779]. В отношении Венгрии применяются и более жесткие формулировки: Б. Мадьяр описывает превращение этой страны при В. Орбане в "мафиозное государство", в котором благодаря централизованной системе рейдерства происходит одновременная концентрация политической власти и богатства в руках правящей группировки [22]. Кстати говоря, растет ощущение и глобального демократического отката. Л. Даймонд обращает внимание на то, что с 2006 г. в мире снижается средний уровень свободы (на момент написания статьи показатель сдвинулся с 3,22 до 3,30 по шкале "Freedom House", где 1 является точкой наивысшей свободы), хотя ранее с 1974 г. этот показатель постоянно рос; кроме того, повсеместно уменьшаются степень открытости власти и уровень гражданских свобод, и даже демократии, долгое время считавшиеся стабильными, демонстрируют весьма тревожные тенденции [23, р. 141-142]. Не удивительно, что вместо тезиса о "конце истории" сегодня в моде рассуждения о "глобальном соревновании между демократическими и авторитарными правительствами", которое будет определять всю международную систему в XXI в. [24]. Главными промоутерами авторитаризма в мире часто называются Китай и Россия, которые вместе противостоят идеям "универсальной демократии и прав человека", способствуя сохранению авторитарных режимов в Евразии [17], а также на других континентах. Понятно, что в такой ситуации прежний транзитологический оптимизм кажется попросту неуместным.