Идеи В.О. Ключевского нашли подтверждение и оригинальное развитие у ученых ХХ и XXI вв. Укажем на философа, историка и востоковеда, основателя школы социоестественной истории (СЕИ) Эдуарда Сальмановича Кульпина-Губайдуллина (1939-2015).
Кульпин-Губайдуллин употребляет неудачный термин «генетический код цивилизации», но имеет в виду под таковым вовсе не биологизаторские измышления, а основные устойчивые ценности культуры, национальный и цивилизационный менталитет. Согласно российскому ученому, корни этой ментальности уходят в способы взаимодействия человека и природы, а именно в способ производства и характерные для него технологии: «Для социоестественной истории главное не люди и не природа отдельно взятые, но природа и общество как единое целое...» [5, с. 19].
Так, на одном полюсе у Кульпина-Губайдуллина система ценностей зарубежного Дальнего Востока (Южный Китай, Япония, Индонезия), где главными являются ценности государства (ценность-объект) и стабильности (ценность-вектор), а на другом - ценности Западной Европы, где важнее всего личность (ценность- объект) и развитие (ценность-вектор). Исходя из этого для Дальнего Востока характерны государственная собственность, изначально слабый научно-технический прогресс, а для Западной Европы, напротив, - частная собственность, стремление постоянно развивать технику. При этом экономический базис дальневосточной цивилизации - это сельское хозяйство в виде возделывания риса, а базис западноевропейской цивилизации в период ее становления (т.е. в Средние века) - возделывание пшеницы и схожих с ней культур. Но подчинение государству, стремление к стабильности, консерватизм, наряду с большим трудолюбием и низкой инициативой, - это черты, которые очень хорошо коррелируют с ирригационным рисоводством: для него нужна система каналов, которая может быть создана только государством, маленьким общинам не под силу не только построить ее, но и ремонтировать. Рис можно выращивать всегда, и для этого не требуется сметка и личная инициатива. Технология традиционная и вполне эффективная, удобрений не нужно, и нет нужды в усовершенствовании техники, создании новых орудий, разведении скота, а значит - в обмене, широкой торговле, развитии рынка.
Пшеницу, наоборот, можно сеять лишь в строго определенный период, т.е. при этом важна личная инициатива. Почвы быстро истощаются, их можно быстрее восстановить, если их унаваживать (а значит, нужен скот, хозяйство усложняется, развиваются обмен и рынок) или создавать новые технические средства (нужно развивать институции образования). Ограниченное время для сева, необходимость сложных инструментов и орудий - все это подталкивает к примату частной собственности. Пшеничное, двухпольное и трехпольное земледелие, характерное для Западной Европы, коррелирует с идеологией свободы личности, частной собственности, прогресса.
В России, согласно Кульпину-Губайдуллину, все пошло иначе, чем в Европе, потому что в тот период, когда формировался великорусский этнос, период освоения лесных пространств между Москвой и Окой («великая распашка» Х1-Х^ вв.), славянские колонисты выбрали технологию подсечно-огневого земледелия (как видим, Кульпин-Губайдуллин здесь следует Ключевскому). Они выжигали лес, сеяли на этом участке пшеницу и другие культуры, собирали урожаи, бросали участок и шли дальше. Поскольку они не закреплялись на земле, постоянно двигались вперед, беря новые и новые ничейные участки, у них не сформировалась институция частной собственности и связанные с ней представления о свободе личности, ее ценности и т.д. Когда же к XV-XVI вв. земельные ресурсы северо- востока Евразии были исчерпаны и начался экономический кризис из-за истощения земель и нехватки продовольствия (Смутное время), великорусские крестьяне обратились за помощью к государству и таким образом на базе пшеничной культуры возник патернализм, больше характерный для «рисовых базисов».
Следует заметить, что даже прикрепление крестьян к земле не отбило у самых активных из них тяги к «номадоподобным» формам хозяйства. Весь период Петербургской империи в среде крестьянства наличествовала такая экономическая практика, как отходничество, т.е. временный уход крестьян в города для заработка (как правило, в сезон окончания сельскохозяйственных работ). Особенно широкое распространение отходничество приобрело в период развития капитализма: во второй половине XIX - начале XX в. Вплоть до столыпинских реформ в Российской империи не было даже такого сословия «рабочие», большинство городских промышленных рабочих были крестьянами, пришедшими из деревень на сезонные заработки, но сохраняющими в деревнях участки земли и семьиФеномен дореволюционного отходничества рассматривается, например в [1, с. 93-116]..
В советские времена после введения в 1932 г. общегражданских паспортов, где первоначально указывалась не только прописка, но и место работы, возможностей для отходничества стало меньше. Но уже в хрущевскую и брежневскую эпохи с ослаблением режима снова распространилось отходничество, часто в виде сезонных строительных работ («шабашка»).
В XXI в. мы наблюдаем настоящее возрождение отходничества. Облегчение внутренних трудовых миграций, экономический кризис, особенно сильно поразивший провинцию и село, способствовали этому. Научное изучение российского отходничества в наше время продолжил социолог Юрий Михайлович Плюснин и возглавляемый им исследовательский коллектив. В их итоговом труде [9] описывается феномен современного отходничества в России, его география, размеры, мировоззрение отходников, их взаимоотношения с государством. Публикация этого вполне академического исследования произвела эффект разорвавшейся бомбы. Множество отзывов в прессе показывали: российская общественность была потрясена масштабами этого явления. В современной России всего около 80 миллионов работоспособных граждан. Оказалось, что «из примерно 50 миллионов российских семей не менее 10-15, а может, и все 20 миллионов семей живут за счет отходничества одного или обоих взрослых членов» [9, с. 8]. Плюснину и его соавторам снова удалось обратить внимание интеллектуальной элиты нашей страны на давно уже известный факт: русский народ в определенном смысле кочевой по своему духу, русские склонны к перемене мест, к мобильному и «распределенному» образу жизни, многим из них чужды привычки оседлых народов.
Легко заметить, что хозяйственные циклы русских сезонных отходников, как дореволюционных, так и современных, чем-то напоминают циклы жизни кочевниковНе говоря уже о подсечно-огневом земледелии. Кстати, известный кочевниковед А.М. Хазанов ставил его в один ряд со «скотоводческой мобильностью», см. [10, с. 14].. У кочевых народов ведь тоже были зимние и летние кочевки. Зимой, когда у скота меньше возможности прокормиться, они обустраивали в южных областях степи кочевья и загоны, и эти зимние «города» кочевников к XIX в. все больше напоминали поселения оседлых народов, настоящее кочевье начиналось лишь весной, когда в степи вырастала трава Быт кочевой цивилизации на примере казахов описал знаменитый казахский кочевниковед Нурбулат Насанов в фундаментальной монографии [8].. Только русские отходники, наоборот, с весны до осени ведут оседлый образ жизни в своих деревнях и малых городах, а зимой «откочевывают» в мегаполисы в поисках заработка.
Заключение
Мы сейчас сознательно хотим оставить в стороне определение того, что является первичным и что вторичным при корреляции описанных феноменов жизни русской цивилизации. То ли наличие кочевых черт в характере русских определило их склонность к кочевому земледелию и отходничеству, то ли, наоборот, необходимость заниматься кочевым земледелием и отходничеством сделали русских «легкими на подъем», любящими странствовать и превратили их в постоянных искателей лучшей жизни, а также - идеала и справедливости? Думаем, вопрос этот должен решаться диалектически. Безусловно, из Киевской земли на северо-восток уезжали люди, склонные к перемене мест, рисковые, авантюрные бродяги и пассионарии. В этом смысле Владимир и Суздаль, а потом и Москва по отношению к Киеву были тем же, чем Америка - по отношению к Европе. С другой стороны, сами географически-климатические особенности новых мест диктовали определенные виды хозяйствования, которые пестовали определенные черты характера и мировоззрения у их населения.
А.Ф. Лосев прекрасно показал на материале античной цивилизации, что между материальным и духовным производством существует множество опосредующих звеньев и зачастую отображение тенденций хозяйства в сфере духа не просто непохоже на оригинал, но и определено совсем другими причинами, лежащими в самой сфере духа. Так, в «Истории античной эстетики» Лосев из отношений рабовладельца и раба, исключающих восприятие другого как личности, предполагающих отношение к человеку как к живой вещи, выводит принцип вещивизма как главный принцип античной культуры. А уж из него он выводит и принцип конструирования духовной культуры Древней Греции, например философских представлений о космосе [6, с. 44]. Мы можем применить тот же метод к материальной культуре великороссов в тот исторический период, когда только формировались черты национального характера великороссов (русских). Это было подсечно-огневое, кочевое земледелие.
Суть его сводилась к движению в пространстве (кочевью), но не свободному, как у кочевников-скотоводов в степи, а с преодолением некоей внешней, косной силы (леса). Борьба с лесом, его выкорчевка - это, между прочим, первый подвиг «русского Геракла», мифического героя русского народа - Ильи Муромца, в образе которого средневековые русские осмысляли сами себя. Но лес - это не только внешняя преграда, он, превратившись в золу, становится удобрением, которое приносит хлеб - условие выживания. Итак, речь идет не просто о борьбе свободолюбивого, стремящегося к движению начала, но и о борьбе его с такой силой, которая есть и преграда, и одновременно источник жизни. Да ведь перед нами отношение русского народа к своему государству, которое воспринимается и как враг, которого нужно победить или как минимум бежать от него, и одновременно всеобщий отец, который заботится о всех даже ценой собственных жертв. И отсюда метания между государственническим патриотизмом и революционным анархизмом, которые отмечают как сущностную черту русских многие исследователи русского национального характера от Бердяева до Вышеславцева.
Итак, нам представляется, что общий наш тезис о перекличках и материальной культуры, и мировоззрения у русских и кочевых народов Евразии несомненен. Русские несут в себе своеобразные ценности номадизма, при этом диалектически сочетающиеся с государственничеством, похожим на этатизм оседлых культур вроде китайской (и в этом их отличие от чистых кочевников). Причем в этом основа того «братания» тюркских и славянских этносов Евразии, о котором писали евразийцы. Так уж получилось, что русские - народ с явными восточноевропейским корнями, языком, принадлежащим к индоевропейской семье, и христианской духовной культурой - осваивая лесостепь и степь, сотрудничая с финно-угорскими и тюрко-монгольскими народами, стали кое в чем сами напоминать кочевой и восточный народ. Именно поэтому они и сумели стать наследниками монгол и кипчаков в деле интеграции евразийских пространств после разрушения Золотой Орды.
Думаем, эта тема связи кочевых черт в материальном производстве и духовной культуре русского народа в различные эпохи его истории требует дальнейшей и подробной разработки.
русский народ кочевой отходничество
Список литературы
1. Громыко М.М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. М.: Наука, 1986. 274 с.
2. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М.: Благословение: Институт русской цивилизации, 2011. 816 с.
3. Ключевский В.О. Лекции по русской истории. Ч. 1. СПб., 1902. 406 с.
4. Кувакин В.А. Религиозная философия в России. Начало ХХ века. М.: Мысль, 1980. 309 с.
5. Кульпин Э.С. Русь между Востоком и Западом. М.: ЛКИ, 2012. 282 с.
6. Лосев А.Ф. История античной эстетики. Т. 1. Ранняя классика. М.: АСТ, 2000. 621 с.
7. Мотив странничества в русской культуре.
8. Насанов Н. Кочевая цивилизация казахов: основы жизнедеятельности номадного общества. Алматы: Социнвест; М.: Горизонт, 1995. 320 с.
9. Плюснин Ю.М. и др. Отходники. М.: Новый хронограф, 2013. 373 с.
10. Хазанов А.М. Кочевники и внешний мир. 3-е изд. Алматы: Дайк-Пресс, 2002. 604 с.