Обращаясь к анализу исторического сознания и включая его в структуру политико-культурных оснований политической системы, нельзя не учитывать сложность и неоднозначность существующих в отношении данного понятия толкований и трактовок. Совершенно объективными представляются в своем выводе Ю.Ю. Кочетова и Н.С. Тимченко, указывая, что, несмотря на повсеместное применение термина «историческое сознание», методологическое единообразие понимания его содержания отсутствует (Кочетова, Тимченко, 2020: 52). В то же время внимание к этому феномену остается довольно стойким как со стороны историков и философов, осмысливающих исторический процесс человечества, так и со стороны исследователей в области политической науки и социологии, занимающихся вопросами реального и будущего развития общества. Этот интерес фактически и становится главным источником указанной методологической неопределенности, порождая активное стремление со стороны представителей различных дисциплин к созданию конкретных трактовок, соответствующих объектно-предметному полю их исследования.
Появление теоретического толкования понятия «историческое сознание» в отечественной науке восходит к одной из ранних работ известного социолога Ю.А. Левады «Историческое сознание и научный метод» (Левада, 1969). В данном труде фактически были заложены традиции изучения исторического сознания как формы сознания общественного, объектом отражения в котором выступают определенные моменты прошлых состояний страны, в том числе ее политической системы. «В каждую эпоху, - писал ученый, - историческое сознание представляет собой определенную систему взаимодействия “практических” и “теоретических” форм социальной памяти, народных приданий, мифологических представлений», а также научных знаний об истории» (Левада, 1969: 191). Соответственно, структура исторического сознания очерчивалась исследователем очень конкретно: как совокупность форм и способов отражения прошлого, а именно - «сознательного» и «бессознательного», «теоретического» и «практического», «научного» и «мифологического». Можно сказать, что одним из блоков исторического сознания здесь выступает научное (или профессионально созданное) знание об истории, а другой блок связан непосредственно с обыденным восприятием в обществе своего исторического прошлого, что в рамках современного социологического знания раскрывается через понятие «массовое сознание».
При этом, конечно, само массовое сознание включает в себя не только устойчивые, генетические структуры, составляющие его ядро, но также и идеологические основы, отражающие запросы реального исторического и политического процесса, которые проявляются в его динамичных формах. Однако при любых продвигаемых властью идеологемах массовый уровень исторического сознания, выраженный в позициях, установках, стереотипах и представлениях конкретных людей, непосредственно и несет в себе генетическую связь как с общей, так и с политической культурой нации, выступая вместе с тем одним из ее содержательных элементов. По мнению Л.П. Репиной, советский историк М.А. Барг, глубоко исследовавший проблему исторического сознания, недаром называл его способом «измерения типа культуры» (Репина, 2015: 7).
Продолжателем трактовки исторического сознания как формы общественного сознания стал Ж.Т. Тощенко, определивший данный феномен как «совокупность идей, взглядов, представлений, чувств, настроений, отражающих восприятие и оценку прошлого во всем его многообразии.», а также «знания, понимание и отношение людей к историческому прошлому, его взаимосвязям с реалиями сегодняшнего дня и возможному отражению в будущем» (Тощенко, 2000). Важно, что в этой дефиниции не только точно схвачена суть и формы проявления исторического сознания в отражении событий прошлого, но также указаны его возможности в отношении измерения настоящего и будущего. Практически здесь показывается его потенциальное влияние на формирование образов (сознательных и бессознательных), определяющих перспективное развитие политической системы.
Однако, возвращаясь к концепции исторического сознания Ю.А. Левады, следует обратить внимание на то, что ученый рассматривал данную форму общественного сознания в качестве элемента «социальной памяти» общества. Последнюю же он в свою очередь разделял на «короткую», или «оперативную», память, охватывающую непосредственное прошлое и обеспечивающую сложившийся тип общественных отношений, и на «опосредованную, долговременную», архивирующую в себе то прошлое, которое уже не может воспроизводиться, отношения которого обусловлены иными факторами (Левада, 1969: 192), прежде всего культурой общества. При этом выделение различных уровней «протяженности» памяти, на каждом из которых она имеет свои особенности и работает по-разному, приводит исследователя к тезису о наличии «определенного разнообразия форм исторического сознания» (Левада, 1969: 193).
Для «оперативной» социальной памяти и соответствующей ей формы исторического сознания характерны практические формы хранения информации, которые аналогичны накоплению практических навыков и привычек и обслуживают текущие социальные потребности общества. Что же касается формы закрепления в социальной памяти отдаленного прошлого, то здесь, по мнению Ю.А. Левады, «изменяются сами функции исторического сознания: либо оно выступает как осознание развития общества во времени, либо как противопоставление “нынешнего” состояния “прошлому”. И в данном отношении историческое сознание выражается в форме сознания мифологического, являющегося способом “воспроизведения прошлого”, который служит “восполнению” действительности, создавая картины мифологического времени (например, “золотого века”)» (Левада, 1969: 192).
Мифологический тип исторического сознания, по сути, воспроизводит систему исторически сложившихся образов конкретного народа, в которых заключается именно его коллективная память, хранящая в себе социально-политический опыт его далекого прошлого. Тем самым оно становится, по словам известного румынского философа и культуролога М. Элиаде, частью «чрезвычайно сложных реальностей культуры» общества, выступая неким хранилищем истины и представляя собой реальность, которая имеет отношение не столько даже к конкретному времени, сколько к вечности (Элиаде, 2010: 15). При этом функция мифологического сознания реализуется посредством подчинения «настоящего стандартам прошлого» и включения «исторического материала» (Левада, 1969: 198) в восприятие текущих состояний политической системы. Устойчивость системы мифологических образов, которые наполняют историческое сознание народа, объясняется тем, что они оказываются социально необходимыми и удовлетворяют потребности общества на разных этапах его исторического развития, на бессознательном уровне санкционируют определённые типы политических отношений.
В свое время русский философ Н.А. Бердяев отмечал, что в российском обществе с давних времен присутствовало осознание того, что наша страна «предназначена к чему-то великому, что Россия - особенная страна...» И соответственно вся «русская национальная мысль питалась чувством богоизбранности и богоносности России» (Бердяев, 2014: 14). В этом отношении резкое повышение за последнее десятилетие среди россиян «спроса на державность», хотя и является в определенной степени реакцией на международную ситуацию, но прежде всего выступает в качестве доминирующей политико-культурной константы общества. Как отмечают исследователи ИС РАН, российский исторический опыт самодержавия, по крайней мере, охватывающий пять столетий (от рождения идеологемы «Москва - Третий Рим») сформировал в культуре россиян очень сильный имперский комплекс, который определяет направленность их исторического сознания (Российское общество и вызовы времени ..., 2017: 109). Отсюда и курс политической системы на поддержание в обществе запросов на ценности патриотизма, государственной мощи, державничества очень органично вписывается в политико-культурные фреймы россиян, подкрепляя их историческое самовосприятие. Хотя, конечно, нельзя не признать, что только ориентациями на прошлое проблемы настоящего, а тем более будущего, решить невозможно.
Пласты исторического сознания конкретного общества проявляют содержание политической культуры прежде всего посредством воспроизводства мифологических конструкций социальной памяти по отношению к событиям отдаленного прошлого. Образуемые в результате этого субъективные константы в свою очередь становятся некими интуитивными критериями оценки обществом верного или неверного в направленности развития политической системы. Они, по сути, создают фундамент, на котором основываются политические традиции общества, предопределяющие содержание исторических механизмов формирования политической культуры, сохранение преемственности в системе социально-политических связей и отношений, а также процессы функционирования и развития конкретного типа политической системы.
Так или иначе сущность коллективной исторической памяти заключается не только в закреплении и сохранении прошлого опыта, но и главным образом в последующем воспроизведении этого опыта, его практическом применении. Историческая память, как точно указал Ж.Т. Тощенко, выступает отражением исторического опыта народа и государства для возможного и потенциального «его использования в деятельности людей или для возвращения его влияния в сферу общественного сознания» (Тощенко, 2000). При этом основным механизмом воспроизводства и сохранения политического опыта народа в содержании исторического сознания остается процесс политико-культурной преемственности, обеспечивающий жизнеспособность архетипов исторического сознания общества и определяющий границы его возможных изменений, от которых зависит и сам ход развития политической системы. В данном отношении все разговоры о значимости определенных исторических событий для общества и избирательности исторического знания имеют смысл только в контексте понимания генетической матрицы политической культуры конкретного общества и его политико-культурных традиций. Именно политико-культурные основания позволяют превращать исторические ориентации в ценности текущей политики государства.
В качестве заключения отметим, что в наши дни, в том числе в связи с проведением спецо- перации на Украине, искажение истории для россиян проявляет себя особенно остро. Оно представляет собой не просто отстраненную ложь, а нарушение культурных основ исторической правды народа. Так, согласно результатам опроса ВЦИОМ (сентябрь, 2022 г.)© Кулагина И.И., Семикин Д.В., Семикина Ю.Г., 2022, каждый второй россиянин (53 %) полагает, что в стране присутствуют случаи «злонамеренного» искажения российской истории, которые связаны с ослаблением России во внутренней и внешней политике, разобщением гражданского общества, т.е. фактически со снижением ее державнического потенциала, на котором как раз и строится нынешняя гармония социальных запросов и политического курса страны. Поэтому желание российских граждан знать правду истории сейчас стоит рассматривать как важную часть борьбы за сохранение своих традиций, культуры и государственной идентичности.
Список источников
Алмонд Г., Верба С. Гражданская культура: политические установки и демократия в пяти странах. М., 2014. 500 с.
Бердяев Н.А. Русский народ. Богоносец или хам? М., 2014. 240 с.
Буганов А.В. Русские начала XXI в. Историческая память и этнокультурная идентичность // Истор. память и российская идентичность. М., 2018. С. 52-68.
Кочетова Ю.Ю., Тимченко Н.С. Проблема исторического сознания: методологические подходы // Знание. Понимание. Умение. 2020. № 4. С. 52-58. https://doi.Org/10.17805/zpu.2020.4.4.
Левада Ю.А. Историческое сознание и научный метод // Философские проблемы исторической науки. М., 1969. С. 186-224.
Молодежь новой России: образ жизни и ценностные приоритеты / М.А. Горшков [и др.] // Информационно-аналитический бюллетень института социологии Российской академии наук. 2007. № 4. С. 4-95.
Репина Л.П. Память истории и историческое сознание в фокусе категориального анализа М.А. Барга // Харкшський юторюграфнний збірник. 2015. № 14. С. 5-16.
Российское общество и вызовы времени : в 5 кн. / под ред. М.К. Горшкова, В.В. Петухова. М., 2017. Книга 5. 424 с.
Тощенко Ж.Т. Историческое сознание и историческая память. Анализ современного состояния // Новая и новейшая история. 2000. № 4. С. 3-14.
Шнирельман В.А. Социальная память - вопросы теории // Историческая память и российская идентичность. М., 2018. С. 12-34.
Элиаде М. Аспекты мифа. М., 2010. 251 с.
Jones S. Old Ghosts and New Chains: Ethnicity and Memory in the Georgian Republic // Memory, History and Opposition under State Socialism. Santa Fe, 1994. P. 149-165.
References
Almond, G. & Verba, S. (2014) Civic Culture: Political Attitudes and Democracy in Five Countries. Moscow. 500 р. (in Russian).
Berdyaev, N. A. (2014) Russkii narod. Bogonosets ili kham? [The Russian People. A God-Bearer or a Cad?]. Moscow. 240 р. (in Russian).
Buganov, A. V. (2018) Russkie nachala XXI v. Istoricheskaya pamyat' i etnokul'turnaya identichnost' [Russians of the Early 21st Century. Historical Memory and Ethno-Cultural Identity]. In: Istoricheskaya pamyat' i rossiTskaya identichnost'. Moscow, рр. 52-68 (in Russian).
Eliade, M. (2010) Aspects of the Myth. Moscow. 251 р. (in Russian).
Gorshkov, M. K., Petukhov, V. V., Andreev, A. L., Anikin, V. A., Goryunova, S. V. & Davydova, N. M. et al. (2007) Youth of the New Russia: Lifestyle and Value Priorities. Informatsionno-analiticheskii byulleten' instituta sotsiologii Rossiiskoi akademii nauk. (4), 4-95 (in Russian).
Gorshkov, M. K. & Petukhov, V. V. (eds.) (2017) Russian Society and Challenges of the Time. Vol. 5. Moscow. 424 р. (in Russian).
Jones, S. (1994) Old Ghosts and New Chains: Ethnicity and Memory in the Georgian Republic. In: Memory, History and Opposition under State Socialism. Santa Fe, рр. 149-165.
Kochetova, Yu. Yu. & Timchenko, N. S. (2020) The Issue of Historical Consciousness: Methodological Approaches. Knowledge. Understanding. Skill. (4), 52-58. Available from: doi:10.17805/zpu.2020.4.4 (in Russian).
Levada, Yu. A. (1969) Istoricheskoe soznanie i nauchnyf metod [Historical Consciousness and Scientific Method]. In: Filosof- skie problemy istoricheskoT nauki. Moscow, рр. 186-224 (in Russian).
Repina, L. P. (2015) Pamyat' istorii i istoricheskoe soznanie v fokuse kategorial'nogo analiza M.A. Barga [Historical Memory and Historical Consciousness in the Focus of M.A. Barga's Categorical Analysis]. Kharkivs'kiTistoriografichniT zb'irnik. (14), 5-16 (in Russian).
Shnirel'man, V. A. (2018) Sotsial'naya pamyat' - voprosy teorii [Social Memory - Theoretical Issues]. In: Istoricheskaya pamyat' i rossiTskaya identichnost'. Moscow, рр. 12-34 (in Russian).
Toshchenko, Zh. T. (2000) Historical Consciousness and Historical Memory. Analysis of the Current State. Modern and Contemporary History. (4), 3-14 (in Russian).