Формы этнокультурной идентичности белорусских крестьян-переселенцев в Сибири
Роман Юрьевич Федоров
Аннотация
этнокультурная идентичность белорусский крестьянин-переселенец
Статья посвящена исследованию этнокультурной идентичности потомков белорусских крестьян- переселенцев второй половины XIX - начала ХХ в., проживающих на территории Сибири. Рассмотрены формы региональной, локальной и этнической идентичности переселенцев, а также сложившиеся по отношению к ним этнокультурные стереотипы. Установлено, что важную роль в формирования идентичности переселенцев играла мировоззренческая дихотомия «свой-чужой», которую можно рассматривать в качестве проявления универсальной социально-психологической потребности локальных сообществ разного масштаба.
Ключевые слова: этнокультурная идентичность, этнокультурные стереотипы, крестьянские переселения, локальные сообщества, белорусы, челдоны, самоходы
Abstract
Forms of ethnocultural identity of the Belarusian peasants-migrants in Siberia
Roman Yu. Fedorov
Mass resettlements of the Belarusian peasants on the territory of Siberia in the second half of 19th - the beginning of 20th centuries became the cause of developing of new forms of ethnocultural identity among them. At the time of migrations, the national identity of most of the Belarusian peasants hasn't been formed yet. Instead, their regional and local identity has originally dominated. Migrants from the same region have tried to create their own micro-communities in Siberia. This trend can be well seen in the existence of a number of Siberian villages of streets or areas where people only from certain places of exit lived. In the territory of the most part of an agricultural zone of Siberia the names "chel- don" and "samokhod" had a wide use. The first word was used to refer to the Russian old residents of Siberia whose ancestors settled down there in the 17-18th centuries. The second one was used, as a rule, for peasant-migrants of the end of 19the - the beginning of 20th centuries. A few models of resettlement of the Belarusian peasants-migrants have developed in Siberia. The cluster of villages where migrants got married and kept compatriot community for many years was the most stable of them. Villages with mixed ethnocultural structure and farms (“khutor”) were less sustainable patterns of resettlement. The ethnic identity of the Belarusian migrants has begun to be formed in 1920s, but due to assimilation processes, in the second half of the 20th century its value gradually began to decrease. Now the majority of the forms of ethnocultural identity considered in the article has relic manifestations and don't play any noticeable role in everyday life of the villages founded by the Belarusian migrants in Siberia. Despite it, studying of ethnocultural identity of resettlement communities doesn't lose its relevance as it gives a chance to get a complete and objective impression about their social and cultural features as well as sources, interactions and transformation of some components of their traditional culture. Based on the research results, it is possible to make a conclusion that each local community has its own individual dominating components of ethnocultural identity which are in process of continuous transformations. An important role in it was played by a world outlook dichotomy "us vs. them", acting as the main source of formation and preservation of any form of identity. At the same time, it extends to different hierarchical levels of ethnocultural identity, treating not only interactions of migrants and their external ethnocultural environment, but also internal structure of resettlement communities. Therefore, it can be considered as manifestation of a universal social and psychological need of local communities of different scale.
Keywords: ethnocultural identity, ethnocultural stereotypes, peasant resettlements, local communities, Belarusians, Cheldony, Samokhody
Введение
Крестьянские переселения в Сибирь во второй половине XIX - начале ХХ в. привели не только к масштабным демографическим и экономическим сдвигам в жизни России. Они также способствовали трансформациям прежних и возникновению новых форм идентичности у отдельных локальных сообществ. Однако по ряду причин эти процессы на протяжении долгого времени редко попадали в сферу исследовательского внимания. Во многом это было связано с тем, что советская этнография преимущественно ограничивалась изучением национального (позднее - этнического) самосознания, рамки которого часто не давали возможности рассмотреть всю сложность и многоуровневость этнокультурной идентичности переселенческих сообществ, которая далеко выходила за рамки одной лишь этничности, но также была связана с различными аспектами региональной, локальной, социокультурной, конфессиональной, коллективно-групповой, семейно-родовой и других проявлений идентичности. Поэтому для терминологически адекватного обозначения этого многообразия нам представляется наиболее обоснованным использование понятия «этнокультурная идентичность», которое вмещает в себя как аспекты этничности, так и выступающие наравне с ней индивидуальные социокультурные особенности той или иной исследуемой общности. При этом, как отмечала И.В. Малыгина, «сегодня с помощью терминов “идентификация” и “идентичность” обозначают как феномены групповой и этнической референции, совпадения ценностей, интроспективно понятой самотождественности, так и внерациональные механизмы самоопределения и постижения “другого”» [1. С. 5]. Исходя из этого, И.В. Малыгиной было предложено следующее определение данному понятию: «Этнокультурная идентичность - сложный социально-психологический феномен, содержание которого составляет как осознание индивидом общности с локальной группой на основе разделяемой культуры, так и осознание группой своего единства на тех же основаниях, психологическое переживание этой общности, а также индивидуальные и коллективные формы ее манифестации» [1. С. 5].
Следует отметить, что в разных исследованиях российских и зарубежных этнологов понятие «этнокультурная идентичность» в большинстве случаев не имеет однозначной устойчивой дефиниции, часто неся свои индивидуальные акценты, трактовки и наборы базовых компонентов. Настоящая статья не является исключением из этой ситуации. В ней, опираясь на собственные полевые материалы и обобщение результатов некоторых сделанных ранее исследований, предпринята попытка выделить основные формы и аспекты этнокультурной идентичности потомков белорусских крестьян-переселенцев второй половины XIX - начала ХХ в., проживающих в Сибири.
Многогранность идентичности переселенческих сообществ в Сибири начала систематически изучаться лишь в 90-х гг. ХХ в., спустя почти сто лет после начала массовых крестьянских переселений на территорию Азиатской России. При этом происхождение и смысл некоторых названий, идентифицирующих отдельные локальные или рассеянные этнокультурные общности восточнославянского населения в аграрной среде Сибири, в ряде случаев могли оставаться неясными или вызывать среди исследователей полемику. Эта ситуация во многом связана с тем, что специфические формы идентичности крестьян-переселенцев часто выходят за рамки одной только сферы самосознания и внутренней социальной жизни отдельной этнической группы. Во многих случаях они являются результатом столкновения мировоззрения и образа жизни разных локальных сообществ. В таких случаях через мировоззренческую дихотомию «свой-чужой» и рождались новые этнокультурные стереотипы, которые в народной жизни находили свое отражение в определенных специфических названиях, которыми наделялись представители внешней этнической или социальной среды. Исходя из этого, в методологии исследований этнокультурной идентичности какой-либо одной переселенческой группы представляется важным рассмотрение ее межкультурных и межэтнических взаимодействий с внешним окружением в контексте самоопределения и постижения «чужого».
Одним из первых исследователей, кто косвенно затронул проблематику этнокультурной идентичности белорусских крестьян-переселенцев еще до введения этого понятия в терминологический оборот отечественной этнологии, стала М.М. Громыко [2]. Большой вклад в систематическое изучение различных аспектов этнокультурной идентичности белорусских крестьян-переселенцев в Сибири внесли Е.Ф. Фурсова, М.Л. Бережнова, М.А. Жигунова, А.А. Крих, Т.С. Мамсик, А.Ю. Май- ничева, Т.Н. Золотова и ряд других сибирских этнологов. При этом исследованиями оказалась охвачена преимущественно Западная Сибирь (в первую очередь территория современных Омской и Новосибирской областей), тогда как места проживания белорусов в Восточной Сибири оставались малоизученными. Задача наших исследований, начатых в 2009 г., состояла в сборе и обобщении полевых материалов, связанных с этнокультурной идентичностью и особенностями традиционной культуры белорусских крестьян-переселенцев на территории регионов земледельческой зоны Сибири и Дальнего Востока, в истории которых заметную роль сыграли аграрные миграции второй половины XIX - начала ХХ в. Всего в ходе экспедиций 2009-2018 гг. были обследованы места компактного и рассеянного проживания белорусских переселенцев в 12 регионах. Наиболее значимыми с точки зрения введения в научный оборот новых этнографических материалов стали экспедиции, проведенные на территориях Свердловской, Тюменской, Иркутской областей, а также Красноярского края. В дополнение к полевым материалам в ходе исследования был проведен анализ письменных источников, включавших в себя дневниковые записи и путевые заметки, краеведческие издания, публицистику и художественные произведения, отражающие историко-этнографические аспекты жизни белорусских переселенцев.
Этнокультурные стереотипы
На территории большей части земледельческой зоны Сибири распространены названия «челдон» и «самоход». Первым из них принято называть русских старожилов Сибири, большинство предков которых обосновались на ее территории в XVII-XVIII вв. Вторым названием, как правило, обозначают переселенцев конца XIX - начала ХХ в. В Сибири название «самоход» широко применялось по отношению к переселившимся на ее территорию белорусам, нередко выступая в качестве их самоназвания.
Несмотря на кажущуюся очевидность смысла этих двух названий, они до сих пор имеют целый ряд разных объяснений и трактовок. Анализируя различные объяснения возникновения и смысла слова «челдон», М.Л. Бережнова делает вывод, что оно сейчас «означает русских старожилов Сибири. Видимо, так их дразнили поздние переселенцы, т.е. слову в его современном звучании не более 150 лет. За это время изменилась экспрессивная оценка слова от негативной до позитивной, и сейчас слово многие ученые считают названием одной из групп русского населения, т.е. этнонимом» [3. С. 46]. В данном определении важно обратить внимание на то, что своему возникновению название «челдон» во многом обязано тому, что в своем мировоззрении старожилы и переселенцы отчетливо осознавали свои этнокультурные различия.
Если гипотезы возникновения и трактовки слова «челдон» были подробно рассмотрены и проанализированы М.Л. Бережновой и некоторыми другими исследователями, то понятие «самоход» на сегодняшний день не подвергалось такому же систематическому изучению. При этом в его смысле и происхождении также остается немало загадок. В «Толковом словаре» Даля и других источниках первой половины XIX в. это слово не встречается, что, скорее всего, указывает, что оно стало входить в массовый обиход не ранее конца XIX в. Полевые исследования, проведенные автором статьи в ряде регионов Сибири, во многом позволили уточнить границы смыслового поля и ареалов географического распространения слова «самоход». В первых экспедициях, охвативших деревни белорусских переселенцев, основанные в Западной Сибири на территории современных Тюменской и Омской областей еще до аграрной реформы П.А. Столыпина (преимущественно в 80-90-е гг. XIX в.), потомки переселенцев чаще всего объясняли возникновение слова «самоход» тем, что до строительства Транссибирской железнодорожной магистрали их предки, следуя в Сибирь, передвигались на обозах «своим ходом». Еще одно часто встречающееся объяснение смысла слова «самоход» состояло в том, что эта группа переселенцев отправлялась в Сибирь по своей воле. Примечательно, что в белорусском языке есть слово «самохаць», которое означает «добровольно, по собственному желанию» [4. С. 218]. На территории Викуловского района Тюменской области самоходами называли только белорусских переселенцев, тогда как по отношению к украинцам использовалось слово «хохлы», а русских из Вятской губернии называли «вятскими». Однако анализ публикаций ряда исследователей и собственных полевых материалов наводит на вывод о том, что чаще всего самоходами в Сибири называли всех восточнославянских переселенцев из Европейской России, Белоруссии и Украины. При этом ряд информаторов, проживавших в Западной Сибири, утверждал, что столыпинские переселенцы, прибывшие в Сибирь на поезде, уже не являются самоходами. Однако позднее исследования, проведенные на территории Восточной Сибири (Красноярский край и Иркутская область) показали, что на их территории название «самоход» нередко употребляется и по отношению к столыпинским переселенцам. Этот факт нашел свое отражение не только в неоднократно повторяющихся устных рассказах информаторов, но и в литературных источниках. Так, в повести красноярского писателя Н.С. Устиновича «Самоходы. Семейная хроника» описываются обстоятельства переселения его родителей в результате аграрной реформы П.А. Столыпина из Витебской губернии в деревню Горелый Борок Канского уезда Енисейской губернии в 1907 г. [5]. Таким образом, в разных регионах названием «самоход» нередко обозначали крестьян, переселившихся в Сибирь как в конце XIX в., так и в годы столыпинской реформы. В то же время следует отметить, что в отдельных обследованных нами районах Томской, Иркутской областей, Красноярского края и других регионов Сибири, в которых проживают потомки белорусов - столыпинских переселенцев, слово «самоход» сегодня не употребляется в качестве самоназвания, зато по отношению к старожилам продолжает использоваться название «челдон». При этом, по результатам наших наблюдений, сделанных в ходе полевых исследований, ареал массового распространения названий «самоход» и «челдон» преимущественно простирается в пределах земледельческой зоны, начиная с Зауралья (восточные районы Свердловской области) и заканчивая Прибайкальем (Иркутская область).
На территории Забайкалья (Республика Бурятия и Забайкальский край) благодаря значительно меньшему удельному весу крестьян-переселенцев конца XIX - начала XX в. разделение местных жителей на челдо- нов и самоходов во время проведенных нами экспедиций почти не встречалось. Переселенные в XVIII в. с территории современной Беларуси в Забайкалье русские старообрядцы - семейские - называют проживающих поблизости русских старожилов не челдонами, а сибиряками [6. С. 124]. Скорее всего, это связано с тем, что на момент переселения семейских в Сибирь слово «челдон» еще не имело хождения в русском языке, на что указывают исследования М.Л. Бережновой [3. С. 46]. На территории Дальнего Востока (Амурская область, Хабаровский и Приморский края) ввиду отсутствия явного разделения крестьян на старожилов и переселенцев распространение названий «челдон» и «самоход» нами зафиксировано не было.
В «Словаре русских народных говоров» приводятся следующие объяснения слова «самоход», собранные в разных регионах Сибири в период с 1905 по 1989 г.: «добровольный переселенец, поселенец в Зауралье и Сибири», «приезжий, чужой человек в деревне», «люди, ходившие в лаптях» [7. С. 110]. Анализируя эти определения слова «самоход», сразу бросается в глаза, что они являются не объективными характеристиками определенной этнокультурной группы, а, скорее, стереотипами переселенцев, которые укоренились в народном сознании.
Опираясь на приведенные выше примеры, можно сделать вывод, что первоначально слова «челдон» и «самоход» имели свои узкие, локальные значения, но позднее, по мере развития переселенческого движения, они превратились в своеобразные этнокультурные стереотипы. При этом, на наш взгляд, данные слова нельзя в полной мере отнести лишь к этнонимам, хотя в неявном виде в них очерчены границы этничности тех общностей, которые они обозначают. Так, челдон - это русский, при этом допустимо, что его предки могли породниться с представителями каких-нибудь коренных народов Сибири. Самоход - как правило, переселенец из западных или центральных губерний, относящийся к восточнославянским народам.
Однако помимо этнической идентификации в этих понятиях не менее важную роль играют исторические обстоятельства возникновения данных групп и их социокультурный статус. Несмотря на то, что свое массовое распространение названия «челдон» и «самоход», по всей видимости, получили лишь в конце XIX в., если самоходы являются ровесниками своего названия, то челдоны как специфическая группа восточнославянского населения Сибири преимущественно складывалась в XVII-XVIII вв., однако свое название и отождествление с особой этнокультурной общностью они получили лишь в процессе контактов с переселенцами. В свою очередь, эту ситуацию можно рассматривать как яркий пример формирования новой идентичности в процессе самоопределения и постижения «чужого». Современники переселений неоднократно описывали столкновение мировоззрения, обычаев и жизненного уклада старожилов и переселенцев [8]. При этом В.Н. Разгон отмечал, что «отсутствие помещичьего землевладения, земельный простор, затрудненность административного контроля в связи с удаленностью и разбросанностью крестьянских поселений формировали такие специфические черты психологического склада, как рационализм, индивидуализм, прагматизм, чувство собственного достоинства» [9. С. 46]. Далее автор добавлял, что «“индивидуализированной личностью сибиряка-собственника”, ориентированного на жизнь в достатке, переселенец с его “жадностью к земле” воспринимался как конкурент, вторгавшийся в сферу его жизненных интересов, нарушивший привычный хозяйственный уклад. Эта разность приводила к взаимной отчужденности, а нередко и к враждебности во взаимоотношениях» [9. С. 46]. Действительно, в памяти потомков белорусских крестьян-переселенцев сохранилось много повторяющихся историй, в которых челдоны, считавшие себя хозяевами этих мест, активно отстаивали свои права на лучшие угодья. Несмотря на тесные хозяйственные контакты, во многих деревнях вплоть до середины ХХ в. челдоны и самоходы часто не одобряли совместные браки. В смешанных поселениях старожилы и переселенцы по возможности старались жить обособленно на разных улицах или концах деревень.