10 Введение
ция, возможно, позволила бы допустить и в рамках традиционной японской мысли наличие философии, хотя и не в европейском смысле. Не углубляясь далее в эту проблему, отметим, что эстетическая деятельность в Японии, как и в других культурах, типологически сходных с нею в этом отношении, с самого начала несла значительные этические, социально-правовые, регу- лятивно-психологические, доктринальные и т.п. функции, не будучи при этом разделена на соответствующие жанровые или тематические подразделы, т.е. в некотором смысле вся совокупность ранних дошедших до нас в письменном виде текстов воплощала в культуре синтоистский канон, а впоследствии заместила для большинства literati, не являющихся религиозными специалистами, сумму основных составляющих буддийского мировоззрения. Возможно, эта повышенная нагруженность японской поэзии древности и раннего средневековья также способствовала консервации многих ее черт и свойств, поскольку информативность ее поэтических форм реализовывалась в большой мере за счет скрытых и явных традиционных поэтических механизмов, специфической тропики и законов словесных сочетаний, становившихся тем самым, наряду с «открытым» пафосом прозы, носителями высших смыслов и притязаний культуры в целом.
Как показывают наблюдения над старояпонскими поэтическими текстами, склонность японской культуры к удерживанию многих черт прошлых эпох явственно просматривается в ее поэтической истории на переходе от древности к средневековью.
Отсюда следует повышенная значимость наиболее ранних и в особенности ритуальных текстов для уяснения общих закономерностей и специфики становления японской литературы.
Многие из характерных черт традиционной японской поэтической системы вырастают из мифопоэтического мира японской архаики, того мира саморавных феноменов, который, заимствуя определение Аристотеля, можно было бы назвать «просвеченным смысловой энергией». На переходе от словесности к литературе многие архаические черты фольклорной и ритуальной поэтики отнюдь не утрачивались, но видоизменялись, становясь основой поэтической традиции и задавая параметры и способы выражения будущим эстетическим и философским доктринам. Разумеется, они же в большой мере определили истилевые константы, до сих пор считающиеся характерным признаком «японской поэзии вообще». Как некогда сказал Александр Блок, «заговоры, а с ними и вся область народной магии и обрядности, оказались тою рудою, где блещет золото неподдельной поэзии, тем золотом, которое обеспечивает и книжную „бумажную" поэзию — вплоть до наших дней».
Введение 11
Добавим, что здесь, в начале японской культурной истории, возможно, таится и приблизительная «формула» этнопсихологической специфики, т.е. устойчивый набор социокультурных доминант, рекомендованных всем членам социума от имени культуры, тем более что рассматриваемая культура начиная с определенного этапа древней истории в высокой мере сохраняла свою этническую однородность и долгое время была ориентирована на воспроизведение образцов прошлого с более или менее «мягким» приращением нового, хотя, разумеется, эта ориентация была скорее идеальной установкой, чем исторической реальностью. Среди факторов, формирующих эту установку, прежде всего можно назвать «генеалогический код» японской культуры, т.е. идею непрерывности престолонаследия, возводимого к эре богов. И хотя фактический материал с самого начала более или менее достоверной истории государства опровергает это идеальное представление, упрямое возвращение к ней японских средневековых и современных идеологов свидетельствует об особой актуальности этого кода для данной культуры. Истоки же его коренятся в достаточно древнем явлении японской истории — культе предков и его трансформациях вплоть до настоящего времени.
Из сказанного следует повышенная важность определенного круга памятников древней словесности.
Тексты молитвословий (норшпо) и указов ранних императоров (сэммё) занимают особое место в истории японской словесности.
Прежде всего они предстают как отчетливые свидетельства характерного строя менталитета, легшего в основу ряда течений в истории японской мысли; кроме того, как своего рода прототексты синтоистского канона (так, в сущности, и не сложившегося) , они, несомненно, вобрали в себя основные черты архаической этики и послужили стилевыми и мировоззренческими ориентирами для последующих тенденций литературного развития, хотя и с большой долей опосредованное™, как всякая культовая поэзия. Однако без таких текстов любая история и теория ранней японской словесности будет неполной, отрезанной от истоков, без них невозможно полноценное исследование классической и позднесредневековой японской поэзии, подобно тому, как невозможно изучение литературы европейского средневековья без учета библейских сюжетов. Мифопоэтический и художественный строй норито и сэммё дает также богатую основу для сравнительных исследований в области литературоведения, культуроведения и этнографии, не говоря уже о том, что работа с этими текстами позволяет построить более достоверную и подробную картину становления ранней японскойпоэзии.
12 Введение
Именно поэтому оказывается важным и плодотворным рассмотрение образцов фольклорной и раннелитературной поэзии в совокупности с сугубо ритуальными по назначению и месту в культуре. Применительно к японской словесности такая задача представляется вполне актуальной, и наши усилия по ее разрешению могут оказаться небесполезны в различных сферах литературоведения, религиоведения и этнографии, а также способны прибавить ряд существенных факторов и сведений к наименее изученной части истории японской литературы.
Ритуальные тексты, являясь частью обрядов, оказываются на разных уровнях связаны — непосредственно и опосредованно — с обрядовой практикой как таковой, поскольку отдельные ее практические, деятельностные элементы, как правило, являются более древними и тем самым определяющими в становлении структуры всего обряда и сопровождающих его текстов. Таким образом, в целях полноты изучения ритуальных текстов необходимым компонентом исследования будет ритуальная практика, предоставляющая базу данных для интерпретации текстов.
Самоочевидно также, что становление ритуальных текстов и фольклорной песни, а затем и раннелитературной поэзии невозможно отделить от мифологической картины мира и функционирования в ней ранних институтов власти и государственных структур.
Главная цель книги состоит в задаче описания ранней пе- сенно-поэтической японской культуры в контексте ритуальной практики и мифологического дискурса японской архаики. Эта задача связана с довольно обширным кругом текстов.
Этот круг текстов, в нашем понимании, складывается из древнейших песен разных регионов, включенных в летописномифологические своды «Кодзики» (712 г.); «Нихонги», или «Нихонсёки» (720 г.); «Когосюи» (807 г.); «Описания нравов и земель» («Фудоки», 712—718). Сюда же относятся уже упомянутые древнейшие ритуальные тексты норито и сэммё, а также составленные под китайским влиянием сборники обрядовых песен ритуалов камуасоби (песни кагура, саибара, фудзокуута, песни «Кинкафу» и т.д.), народные песни адзумаута и фудзоку, записанные в период средневековья, и, разумеется, песни первой поэтической антологии «Манъёсю» (759 г.) и последующих раннесредневековых антологий. Помимо этого круга собственно поэтических текстов в исследовании привлекаются поэтологические трактаты раннего средневековья, а также ряд прозопоэтических жанров хэйанского периода. Без сомнения, названную совокупность текстов и очерченную проблематику невозможно будет охватить во всей полноте, мы надеемся выбрать лишь на-
Введение 13
иболее характерные факторы и явления, составившие основу архаического пласта японской традиционной поэтической системы, а также принципы, существенные для последующего построения средневековой поэтики и становления классической японской поэзии.
Сама Япония переживает сейчас, вероятно, третий по счету этап интереса к собственной древней словесности. Первый был связан с философами Школы национальной науки, «Кокугакуха», и прежде всего с работами Мотоори Норинага и Камо Мабути, стремившихся возродить «исконное вероучение», не связанное с иноземными влияниями. Тогда ими был проделан огромный труд по восстановлению и толкованию письменных памятников древности, в том числе молитвословий норито и сэммё — указов древних властителей. Все последующие исследования так или иначе опирались на работы представителей именно этой школы, и основанная ими традиция почти не прерывалась.
Из крупнейших теоретиков первой трети XX в., синтезировавших и японскую традицию, и западную методологию, усвоенную в Японии после реставрации Мэйдзи, необходимо прежде всего назвать Оригути Синобу, внесшего неоценимый вклад в изучение японской этнографии и посвятившего немало внимания обрядовой поэзии.
Оживлением интереса к образцам древней словесности, связанной с исконной религией — синто, ознаменовались 30-е и начало 40-х гг. в Японии, охваченной тогда шовинистическими умонастроениями. Однако и в те времена, помимо пропагандистских националистических изданий, появлялись серьезные академические работы, посвященные этой проблематике, — в частности, ценные исследования Такэда Юкити, Цугита Дзюн, Сираиси Мацукуни, Канэко Такэо, Андо Масацугу, Дои Коти и др.
Третий важный этап в изучении памятников японской древности составляют 60—80-е годы. В этот период японская наука стремится преодолеть идеологические и фактологические искажения, связанные с националистическим этапом истории, усвоить достижения западных ученых в области филологии, мифологии, фольклористики. С этим временем более или менее совпадает и тенденция к «национальной интроспекции», развитию социальной и этнопсихологической саморефлексии, когда возникают так называемые «концепции японца» (теория «нихондзинрон»), направленные на познание специфики национального характера и менталитета и нередко апеллирующие к памятникам древности и средневековья. Число исследований в области древней словесности, мифологии, космологии, представлений о пространстве и времени, японской этнографии и религии возрас-
14 Введение
тает в геометрической прогрессии. Появляются важные работы Сайго Нобуцуна, Хори Итиро, Накамура Хадзимэ, Мацумаэ Такэси, Анэсаки Масахару, Иэнага Сабуро, Ообаяси Таре, Ока Macao, Исида Эйитиро и многие другие.
При этом, если говорить о древней словесности как таковой, на японском языке появились лишь статьи, однако нет специальных монографий, посвященных ритуальным текстам японской древности и их связи с мифологическими пластами в древней и раннесредневековой поэзии; ближе всех к этой проблематике оказалась ценная работа старейшего японского филолога Кониси Дзиньити «Нихон бунгакуси» («История японской литературы», т.1), в которой затронуты многие ключевые вопросы развития японской литературы из мира архаической словесности.
Из отечественных теоретиков, разрабатывавших проблемы ранней японской литературы в связи с древними верованиями и магической практикой, следует прежде всего назвать имя А.Е.Глускиной, переведшей первую антологию японской поэзии — «Манъёсю» и опубликовавшей ряд значительных статей по проблемам поэтики песен, собранных в антологии (см. ее книгу «Заметки о японской литературе и театре». М., 1979). Фундаментальным трудам А.Е.Глускиной предшествовали работы ее учителя Н.И.Конрада «Японская литература в образцах и очерках» (Л., 1927).
Важные материалы и теоретические обобщения, связанные с ранним периодом литературного развития, содержатся в ряде работ И.А.Борониной и В.Н.Горегляда, А.Н.Мещерякова, а также в отдельных статьях Е.М.Пинус, В.П.Мазурика и др.
История изучения японских ритуальных текстов как таковых на Западе начинается, по-видимому, с К.Флоренца, который в своей «Истории японской литературы», вышедшей в Германии в 1909 г., посвящает главу нескольким текстам норито и их переводам. Затем, в 1935 г. в сборнике «Восток» (Москва) публикуется перевод трех норито, выполненный выдающимся отечественным исследователем Н.А.Невским.
В послевоенное время появилось два английских перевода норито — Доналда Л.Филиппи, известного японоведа, которому принадлежит также и перевод мифологического и летописного свода «Кодзики» (перевод норито Д.Филишш вышел в Токио в 1959 г.), и Фелисии Г.Бок, которая перевела, наряду с норито, ряд других свитков «Энгисики».
Что касается сэммё, то первое упоминание о них и образец переводов трех указов дается в той же работе К.Флоренца 1909 г.; затем одиннадцать указов (некоторые из них не полностью) переведены Г.Б.Сэнсомом в его статье о сэммё, опублико-