Омский государственный аграрный университет
имени П.А. Столыпина
Аграрная реформа П.А. Столыпина и крестьянская община: новый взгляд на старую проблему
Д.В. Кузнецов
Реформы П.А. Столыпина в аграрной сфере социальной и экономической жизни России - явление сложное. В отечественной историографии они оцениваются неоднозначно. Противоречивость суждений и оценок столыпинских реформ обычно объясняется их «половинчатым», «ограниченным» характером, а также их незавершенностью. При всей противоречивости мнений историки, как правило, сходятся на том, что в конечном счете Столыпину не удалось ни разрушить крестьянскую общину, ни создать слой земельных собственников. И, как утверждает П.Н. Зырянов, «вообще во всей этой затее с хуторами и отрубами было много надуманного, доктринерского. Сами по себе хутора и отруба не обеспечивали подъем крестьянской агрикультуры и необходимости повсеместного их введения никем не доказано» [1]. В другой своей книге Зырянов также пишет: «Печать кабинетности и отвлеченности лежала на столыпинской реформе, и крестьяне боролись против реформы не по невежеству своему и инертности, а потому, что большинство их считало ее нелепой барской затеей, мешающей хозяйствовать и отвлекающей от коренного вопроса о земле» [2].
Утверждается также, что Столыпин насаждал русским крестьянам чуждый западный уклад, основанный на индивидуализме, разрушавший традиционные формы существования деревенской жизни, и поэтому крестьяне активно выступали против реформы. Например, по мнению В.Д. Полканова, «…реформаторы недооценили глубинную суть общинного землевладения. Дело в том, что община была не только экономической, но и социокультурной (да и политической) ячейкой российского общества. В ней получили развитие коллективистские ценности, принцип социальной справедливости. А потому трагическая ошибка Столыпина заключалась в том, что под натиском западных идей он посягнул на многовековой уклад крестьянской жизни, игнорируя российские традиции, российский менталитет.
Анализ ситуации показывает и то, что в столыпинской аграрной реформе изначально неверно была сформулирована сама концепция преобразования: “община или фермер”. То был серьезный просчет: повернуть ось России путем опоры лишь на частнособственническое крестьянское хозяйство, распродажу земли в частную собственность. За тысячелетнюю историю России крестьянская земля не продавалась никогда. И в этом отношении столыпинская реформа была именно тем “великим потрясением”, против которого выступал в своей знаменитой думской речи Петр Аркадьевич» [3].
Аналогичную точку зрения отстаивает В.Б. Шепелева: «Сильно и образно бичуя своих противников слева, утверждая, что они хотели бы избрать путь радикализма, путь освобождения от “культурных традиций”, Пётр Аркадьевич попытался на деле стать едва ли не радикальнейшим “взломщиком” исторического прошлого, духовных традиций, важнейших пластов “культурного кода” российского суперэтноса» [4].
Примеры подобных оценок можно продолжить, однако, думается, и приведенных высказываний достаточно, чтобы сделать вполне определенный вывод. В качестве аксиомы рассуждений берут известную схему русской общинно-коллективистской традиции. Активно высказываясь против идеи индивидуального хозяйствования, исследователи апеллируют к древней народной традиции, которая, согласно их позиции, состояла в уравнительном коллективизме и исконной артельности русской крестьянской общины, не приемлющей обособленных хуторов.
Анализ отечественной литературы позволяет выяснить, какое место в структуре общины занимала функция, регулирующая земельные отношения между ее членами в период становления и эволюции. Известно, что община сложилась еще в догосударственную эпоху существования народов и на ранних этапах истории была оптимальной формой организации жизнедеятельности населения. Если обратиться непосредственно к Восточной Европе, на территории которой происходил процесс складывания русского государства, то здесь - как утверждает Л.В. Милов - «формирование классового общества происходило под существенным воздействием природно-климатических условий. Следствием этого, по мнению автора, явилось многовековое существование в России общины маркового типа. Основной причиной жизнеспособности русской общины была ее несравненно более важная, чем в Западной Европе, роль в организации земледельческого производства. Именно в этом кроются ее большая внутренняя прочность и влияние… Подъем целины или залежи, или сведение леса были тяжелым и трудоемким видом сельскохозяйственного производства и требовали объединенных усилий нескольких хозяйств, а то и всей общины, т.е. кооперации» [5, с. 178-179]. Вместе с тем, исследователь признает, что хотя ключевые моменты цикла земледельческих работ (например, подъем целины) были связаны с производственными усилиями, по крайней мере, нескольких хозяйств, сам этот цикл почти весь «был объектом индивидуального, парцелльного труда крестьянского двора или малой семьи» [5, с. 179].
Прослеживая генезис крепостничества в русском государстве, Милов считает, что специфичность развития феодальных отношений в условиях существования общины маркового типа проявилась в системе сельского расселения крестьян в XIV-XV вв., а отчасти в XVII в. Характеризуя эту систему, историк ссылается на результаты исследования, проведенного А.Я. Дегтярёвым. Дегтярёв в ходе своего изучения истории сельского расселения крестьян до XVII столетия пришел к выводу о полном господстве в русском государстве вплоть до конца XVI в. мелких одно- и двухдворных поселений. По обработанным А.Я. Дегтярёвым данным по 17149 поселениям, в северо-западной Руси было 70,6% одно- и двухдворных поселений [6-8]. По мнению Л.В. Милова, видимо, вплоть до конца XV в. этот тип сельского расселения был характерен и для центра страны. Однако уже с конца XV в. в центральных районах эта система сельского расселения постепенно сменяется другой, с преобладанием более крупного поселения (шесть дворов и более) [5, с. 183].
В сущности, эти выводы не противоречат результатам исследований известного дореволюционного специалиста по истории сельской общины средневековой Руси Н.П. Павлова-Сильванского, который в свое время установил, что «значительная часть деревень, описанная в наших писцовых книгах XV-XVI вв., состояла из одного двора… деревни в 2, 3, 4 двора возникли в результате деления деревни, одного дворохозяйства на части (имеется в виду распад патриархальной большой семьи и выделение сыновей). В писцовых книгах сохранились ясные следы единства деревни, состоящей из нескольких дворов… первоначальный тип деревни - отдельное пашенное хозяйство с отдельным двором» [9, с. 208]. Право на землю свободного крестьянина нередко называлось «вотчиной», так же, как и боярское владение [10-11]. Совокупность таких дворов составляла волость. Центром волости становилась совместно построенная относительно обособленными хуторами - хозяйствами (деревнями) церковь, а иногда и свой мирской монастырь, где хранилась казна общины, проводились мирские сходки, обучались грамоте дети, совершались благотворительные дела и т.д.
Что же касается «исконных» принципов землепользования, то Н.П. Павлов-Сильванский доказывает, что принципы эти были практически одинаковыми как в германской марке, ставшей фундаментом западноевропейской аграрной системы, так и в русской общине до ее закрепощения: «Члены волостной общины-марки, помимо права их на пользование общинными угодьями, владели землею на праве собственности. Они свободно распоряжались своими наследственными участками, как о том свидетельствуют многочисленные купчие и другие акты… У нас понятию “ГУФА” или MANSUS (земельная собственность крестьянина в марке) точно соответствуют термины “село земли” и “деревня”. “Селом” называлось все хозяйство, двор с усадебной землей (дворище), пашни и пожни, и всякие угодья».
Сходство русской общины с немецкой маркой, по мнению Павлова-Сильванского, объясняется не заимствованием и не случайным совпадением, а одинаковым развитием под действием одинаковых условий и отчасти арийским родством русского права с германским [9, с. 43-47]. Особенно развитым было право частной собственности на землю на русском Севере. Продажа, заклад, обмен, отвод, дарение и прочие сделки относительно земли заключались северорусскими крестьянами без какого-либо вмешательства государственной администрации, по крайней мере, до первой половины ХVII в. включительно [12-13]. Даже в послеопричные времена Судебник 1589 г. фиксировал на всей территории частную собственность черносошных крестьян на землю с правом передачи по наследству и продажи, с согласия родственников [14, с. 18].
По наблюдению А.Л. Шапиро, в писцовых книгах и других документах, отразивших характер аграрных отношений на северо-западе России в ХV-ХVI вв., «речь идет о частных собственниках, которые либо приобретают общинные земли, либо добиваются их приобретения. В одних случаях земля переходит к этим частным владельцам полностью, в других частично… в качестве общинных владений в рассмотренных документах выступали лесные, сенокосные, рыбные или охотничьи угодья. О пахотной и тем более усадебной земле в них не упоминается, т.к. усадьбы и пашня сравнительно рано перешли в распоряжение индивидуальных хозяев-общинников; община же распоряжается такими участками лишь тогда, когда они становятся выморочными… Источники XIV-XV вв. не дают оснований для предположения о существовании в это время общинной обработки или переделов земли. Усадебные участки, пашня, а иногда и луга находились в собственности индивидуальных крестьянских семейств» [15]. При этом историк ссылается на исследование А.И. Копанева, который рассматривает черносошное землевладение ХV-ХVII вв. как своеобразный синтез частной (в основном) и общинной крестьянской земельной собственности. «Мы имеем, - писал Копанев, - многочисленные факты продажи, обмена и завещания в монастыри волостными крестьянами своих земель. Это указывает на то, что крестьяне владели землей на правах частной собственности. Но несомненно также, что часть волостных земель была в общем владении всех крестьян волости - в распоряжении мира» [16]. В другом исследовании А.И. Копанев также отмечает, что на черносошном Севере в XVI в. «с частным владением на двор, усадебные и пахотные угодья, часть покосов и прилегающих к пашням лесов сочеталось общинное владение выгонами, промысловыми угодьями (часть рыбных ловель, охотничьи угодья, иногда сенокосы и т.д.) и лесами» [17]. Еще один крупный и авторитетный историк, Н.Е. Носов, также, ссылаясь на исследования А.И. Копанева, других авторов и на тысячи крестьянских актов конца ХV-ХVI вв., утверждает, что «черные крестьяне уже в это время имели реальное право продавать, покупать, менять, передавать по наследству, закладывать “по кабалам” и совершать любые иные операции со своими землями. И не только имели это право, но и широко им пользовались, как правило, без всяких санкций со стороны и волостных, и княжеских властей. Роль же черных волостей, помимо распоряжения не находящимися в частной крестьянской собственности общинными землями (в основном выгонами и лесами), сводилась в ХV-ХVI вв. лишь к тягло-административно-территориальной организации черного крестьянства, охране интересов крестьянского мира и обеспечению его взаимоотношений с внешним миром - соседними феодалами и государственными властями» [18].
Таким образом, община вольных крестьян не посягала на регуляцию землевладения и хозяйственной деятельности своих членов, ее функция ограничивалась правилами мирского самоуправления: защита от внешних административных или иных давлений, взаимопомощь, совместное церковное строительство, благотворительность и т.д. Наличие этих форм совместной организации позволяло русским крестьянам выполнять такие трудоемкие работы, как расчистка леса, порослей, кустарников, выкорчевка пней, осушение болот и т.д., которые в силу суровых природно-географических условий Европейской России и необычайно напряженного бюджета рабочего времени русского земледельца необходимо было выполнять в максимально короткие сроки. В любом новом крае, где происходила русская крестьянская колонизация, очень быстро образовывались крестьянские общины, форма землепользования была захватной, т.е. каждый крестьянин мог взять столько земли, сколько хотел. Общины - коллективные деревни - возникли из-за уплотнения населения, а земельный дефицит приводит к уравнительной системе землепользования. Если крестьяне выселялись в новый район, где земли было достаточно, то форма землепользования вновь становилась захватной, а общиной становилась волость (несколько отдельных крестьянских дворов). Общины-волости были широко распространены в Сибири еще в начале ХХ в. [19]. Добавим также, что в Сибири обособленные крестьянские дворохозяйства назывались заимками. В сущности, эта едва ли не самая древняя заимочная форма сибирской общины [20; 21], широко распространенная еще 100 лет назад, представляла собой позднюю копию вольнохуторской системы расселения, которая доминировала в сельской общине европейской России 500 и ранее лет назад, т.е. до закрепощения. «Земля, освоенная по праву захвата, - писал Н.П. Павлов-Сильванский, - представляет собою полную собственность лица, ее захватившего» [9, с. 238].
При этом внутренняя сущность крестьянской общины оставалась неизменной - она была самоуправляющимся «миром». Н.П. Павлов-Сильванский писал по этому поводу: «В общине легко различаются два элемента: 1) мир, мирское самоуправление; 2) общинное землевладение или землепользование с переделами земли… переделы появляются впервые в ХV-ХVI вв. под внешним, помещичьим или правительственным тягловым влиянием… мир существовал у нас задолго до того, как возникло общинное землепользование» [9, с.50]. По этому поводу Ю.П. Бородай справедливо подчеркивал, что «Различение двух элементов общины чрезвычайно важно, поскольку в расхожей литературе очень прочна тенденция отождествлять общинные отношения с системой совместного землепользования и круговой поруки, т.е. сводить всю их сущность ко вторичному, чисто фискальному по своей функции элементу, навязанному извне. Из этого расхожего представления и исходят авторы, пытаясь “вывести” артельно-социалистические черты из “древних” мирских традиций» [22, с. 105].