для воды, которые сохранили свою форму со времен Монтесумы, всегда бывают чисты, и они ничего не ставят на огонь, именно ни какого мяса, не вымыв прежде мылом, и не выполоскавши. Они всегда услуживали нам с дружелюбием, и обращались с большим вниманием, за исключением непомерных цен за дурную пищу.
Проехав около 18 лег от Топика, мы на третий день вступили в страну, которая, но особенности своей и по непреодолимому впечатлению, на нас произведенному, заслуживает упоминания. Как далеко достигали взоры, земля была покрыта черными шлаками и кусками лавы, часто огромной величины; ни малейшее разнообразие не развлекало устрашенных взоров; черная, изрытая, обширная равнина простиралась под ногами нашими до краев горизонта. Трудно составить себе понятие о такой совершенной картине смерти в природе! В тундрах северной Сибири, которые зимою покрываются как бы саваном, и в ледяной равнине полярного моря, думал я некогда видеть символ смерти; но игра солнечных лучей, преломляющихся об лед и снежные кристаллы, имеет свою прелесть; белая равнина блестит тысячами алмазов, смарагдов, рубинов; а когда солнце скроется в густом снежном вихре, движение падающих хлопьев и чистая белизна их вновь напоминают о жизни. Здесь же, на месте необъятного горного пожарища, где владычествует совершенное отсутствие цветов, глаз, куда бы ни обратился, видит только черные массы: по истине, едва ли воображение может создать что либо ужаснее этого зрелища! Лишь только перебрались мы чрез сей потухший кратер, как нам показалось, что из мрачной могилы вступили мы в веселую жизнь. Светло зеленые маисовые поля, темно синие агавы, зеленовато желтый сахарный тростник, покрывали почву, как бархатные ковры, и деятельное население деревни Ahuacatlan, уподобляло ее немаловажному городку. Она стоит на речке; в ней прямые улицы, каменные строения, красивая церковь, лавки и, что для нас было всего важнее, порядочный, с окнами и дверьми, постоялый двор, pasado. Красивейших кипарисов мы не видали, разве только в Керетеро; во многих садиках деревни стояли группами апельсинные деревья, обремененные золотыми плодами, и ряды бананов тянулись вдоль берега речки. Мы приехали ровно в полдень, и несказанно страдали от жары на улицах. Мой термометр Реомюра, стоявший в 7 часов утра на 7° тепла, показывал в полдень в тени 20°, а на солнце 35 1/2. Так как мы на прогулке по улицам совершенно подвергались солнцу, то в течение пяти часов, из осенней Ситхинской температуры перешли в температуру горячих серных ключей.
На пути из Тепика, мы каждый день встречали караваны, шедшие с иностранными товарами от морского берега в провинции, или из внутренних областей к морю. По близости Агуакатлана случайно сошлось из разных сторон более 1000 мулов. Из северных деревень шли обозы с мылом, другие со шляпами и водкою; из Гвадалахары, с гитарами и медною посудою, а с юга, из Колимы, с кокосовыми орехами. Мы купили их несколько, по реалу (65 коп.) орех, и утолили жажду сладким, освежающим молоком. Погонщики мулов, arieros, и поселяне, rancheros, большею частью настоящие Мексиканцы, потомки древних Астеков; они говорят по-Испански, но кажется, сохранили характер своих предков. Они народ добродушный, услужливый, которым легко управлять; они заслуживают достойнейших правителей и наставников, нежели Испанские креолы, которые теперь управляют ими.
Проехав около 3 лег за небольшую деревню Окоте, стоящую в каменистой, дурно обработанной стране, мы начали подниматься на горы, чрез которые проложила себе дорогу река Сан — Яго, впадающая при Сан-Бласе в море; она образует целый ряд водопадов, которые в дождливое время, говорят, очень величественны; теперь же были незначительны. Огромные горные ущелья barancas, в которые надобно спускаться вдоль необыкновенно крутых скатов гор, несказанно затрудняют путь, и составляют непреодолимое препятствие и проложении проезжей дороги. Иссеченная в камне тропа ведет зигзагами по стене утеса; всадник касается её правою ногою, а левая висит над пропастью, на дне коей деревья в 150 футов вышины кажутся низким кустарником. Если лошадь оступится, то всадник погиб; он должен положиться на верный ход своего коня,
или ехать на муле, который, с удивительным искусством, то скатывается, растянув ноги, то, почти можно сказать, по зрелом размышлении, ощупав переднею ногою, цепляется за твердый камень, и вдруг поднимается. Если посмотреть снизу, как караван взбирается на стену утеса, то непонятным кажется, как они могут держаться на ней, и невольно овладеет зрителем страх, чтобы животные с грузом и всадниками не полетели стремглав в пропасть. Встреча двух караванов чрезвычайно опасна: надобно было случиться, чтобы и мы подверглись такой опасности, и чтобы, по милости Божией, с нами не случилось несчастия. Мулов разгрузили, всадники сошли с лошадей, и вьюки надобно было стащить с дороги, чтобы возможно было подвинуться вперед; это стоило несказанных трудов и потери времени.
После этого примечательного перехода, мы опять очутились в открытой стране. Мы ехали скорою рысью по равнине, производящей только группы кактусов. Верный проводник наш, Дон Карлос, пришпоривал свою лошадь; мы следовали за ним; казалось, мы боялись горных духов из страшных ущелий, или спешили к какому нибудь важному событию. Вдруг Дон Карлос оборотился к нам, протянул руку вперед, и закричал: el cocho, el cocho! Это была карета, которую и Г. Баррон приказал выслать нам на встречу из Гвадалахары, а деревёнька Tequesquite первое место, где становится возможным ехать на колесах. От Тепика до сего места apiepoc считают 39 лег, которые мы проехали в пять дней. На продолжительном путешествии из С. Петербурга, мы в экипаже на колесах доехали до Иркутска, и только здесь могли опять ехать таким же образом. На другой день отправились мы далее в карете, несколько старомодной, но очень удобной, запряженной восемью мулами; новый проводник нага, Игнасио Мартини, вооруженный, ехал на рослом коне, то подле нас, то впереди, указывая дорогу, которой, по настоящему, вовсе не было; она была усеяна такими крупными камнями, что я удивляюсь, как Игнасио дал свою карету для такой езды, и не могу понять, как благоразумному человеку могла прийти странная мысль ехать здесь в карете, хотя природа ни в какой другой земле не представляет человеку таких удобств для устроения проезжих дорог, как на горной равнине в Мексике. При настоящем состоянии дороги, путешествие верхом было бы приятнее, безопаснее, удобнее и дешевле.
Двадцать пять лег до Гвадалахары проехали мы в два дня. Мы остановились у просторной венты, в нескольких легах от города, чтобы взять прикрытие, потому что близ больших городов часто случаются разбои, почему и у венты стоял кавалерийский пикет. Лучшие войска уведены были в Техас, а для отправления гарнизонной службы, оставлены рекруты, по наружности коих едва можно было догадаться, что они военнослужащие. Пятеро таких жалких молодцов с одним унтер-офицером, несколько постепенное, присоединились к нам, в виде охранной стражи, и в чрезвычайно веселом расположении духа поскакали подле нашей кареты. Не доезжая верст двух до городской заставы, garita, карета остановилась; las tropas, как наш Игнасио называл эту сволочь, стали во фронт; унтер-офицер подъехал к карете с объявлением, что мы теперь вне великой опасности, и что нам уже нечего бояться, если я не откажу ему в приличном награждении. Эта речь была довольно откровенна, и стоила внимания; я думаю, Правительство, не в состоянии будучи выплачивать жалованье этим воинам, предоставило путешественникам попечение удовлетворять их, под видом награждений.
В Мексиканских городах нет ворот, которые бы можно было запирать; la garita значит собственно караульню без караула; на наружной стене, часовой только намалеван во весь рост; заставный писарь и таможенный чиновник, в одном лице, выходит из гариты, записывает имя и звание проезжего, спрашивает, нега ли запрещенных товаров, и если чиновник в холстинной куртке, в добром расположении духа, то довольствуется сделанными ему ответами.
Нетерпение наше увидеть этот знаменитый город было удовлетворено самым приятным образом, ибо с безлесной равнины, по которой идет дорога, предметы видны в значительном отдалении. Гвадалахара, с церковными башнями и монастырями и
множеством садов, представила живописный вид; на небольшом возвышении над городом и позади его стоит Puebla San Pedro — дачи богатых горожан — с бесчисленными садами, сквозь роскошную зелень коих едва виднеются выбеленные дома. Но нам должно бы остаться на нашей точке зрения, чтобы не изгладить приятного впечатления, ибо в улицах город представляется в весьма невыгодном виде, и совершенно похож на большие деревни, которые мы готовы были почесть за города, потому что они сами не имеют притязания на это название; напротив того, второй город республики мы охотно назвали бы большою деревнею, не смотря на то, что в нем 60,000 жителей.
Почти все города в Мексике построены по одному плану: улицы, совершенно прямые, пересекаются под прямыми углами; соборная церковь стоит обыкновенно на обширной четырехугольной площади, plaza major, на которой строятся и значительнейшие здания, между коими отличаются дом местного управления и ряд лавок, portalis; посредине площади, четырехугольное место обсаживается тенистыми деревьями. В Гвадалахаре собор стоит на небольшой площади, а в Мексике на этой площади нет аллей: это исключения. Дома, построенные из камня и жженой глины, редко бывают выше двух этажей, и все кроются совершенно плоскими, горизонтальными крышами, от чего город кажется непривычному глазу еще недостроенным. Это обстоятельство и особенность движения на улицах, которое хотя и значительно, но преимущественно состоит из транспортов вьючных ослов и мулов, или тяжелых телег, запряженных 6 и 8 волами; проезжающие на ослах поселяне, особенно пешеходы в самом бедном одеянии, в таких лохмотьях, что надобно удивляться искусству, с каким умеют надевать их; редкое появление порядочного экипажа, и еще реже прилично одетого пешехода — эта особенность, это отсутствие изящества и богатства на улицах, дает Гвадалахаре более вид многолюдного торгового селения, нежели города, второго в республике по богатству, населению и образованности. Но когда глаз привыкнет к низким строениям без крыш, к проходящим по улицам ослам, мулам, волам и всякой сволочи в лохмотьях; когда путешественник примется рассматривать город по частям, тогда он отдаст дань удивления величественности общественных заведений, красоте, изяществу и великолепию церквей и монастырей; он не замедлит сознаться; что Гвадалахара достойна быть главным городом столь важного Штата, как Халиско, и из всех городов республики наиболее заслуживает внимания. Здания, каковы нынешний арсенал, в котором, при Испанском правлении, воспитывались обоего пола дети бедных родителей, с 24 дворами; городской госпиталь, весьма сообразно устроенный на 1000 больных; Академия Художеств, где и теперь еще обучаются более 300 воспитанников, и где, до упразднения конфедерации, в 1834 году, собирался Конгресс Штата Халиско; табачная фабрика, на которой изготовляется ежегодно до 60 миллионов papellitos, и ежедневно работают более 1000 женщин, многие церкви и монастыри, в особенности собор величественной архитектуры, украшенный внутри с большим вкусом и великолепием, без сомнения, прекраснейший во всей Мексике; — эти здания обратили бы внимание даже в нашей северной столице, и тем более заслуживают внимания жителя Севера, что в них владычествует благодетельное влияние южного неба — простор, обилие цветов, фонтанов. Площадь, с дворцом правительства и рядами лавок, представляет живописный вид. Alameda есть публичный сад, который теперь хотя и запущен, но еще свидетельствует о прежней своей красоте и величии; Paseo — 4 ряда высоких тенистых лип и ясеней, которые вдоль канала обходят почти весь город, и составляют, по воскресным дням, прогулку высших сословий, собирающихся в экипажах и на лошадях. Цирк для боя быков и театр доставляют жителям разнообразное удовольствие.
Комиссионер Г-на Баррона, тамошний купец, Дон Мануэль Луна, позаботился для нас о квартире в хорошей части города, на самом Paseo. Взойдя только на одну лестницу, имели мы четыре просторные комнаты, но без мебели; голые стены; полы, как во всей Мексике, кирпичные; окна без стекол; балкон на улицу, а на заднем дворе тенистый сад. Вскоре явились к нам посланные от Дона Луны и предложили нам свои услуги; потом
представлялись нам Северо-Американец, настоящий янки из Нью-Йорка, Англичанин из Гибралтара и Ганноверец, люди услужливые и приятные, из коих последний в особенности казался обязательным, и действительно много содействовал к тому, чтобы сделать для нас пребывание в Гвадалахаре, по возможности, сносным. Известие о прибытии Русского офицера и Русской дамы возбудило любопытство и Европейцев, и Мексиканцев; нам стоило только показаться на балконе, чтобы из противостоявших домов тотчас выманить жителей на балконы, и заставить чернь на улицах столпиться в кучи, и с удивлением глазеть на даму, прибывшую от северного полюса. — Во время прогулок по Paseo, за нами бегали и зевали на нас; это было так несносно, что мы принуждены были отказаться от прогулок пешком, и, по тамошнему обычаю нанимали карету.
Мы намерены были прожить в Гвадалахаре только несколько дней. Новые друзья наши из Европы и Дон Мануэль повсюду сопровождали нас, и показывали все достойное примечания. Мы посетили театр, что бы удовлетворить своему любопытству, и посмотреть экзотических творений здешнего высшего круга. Театр просторен, во был слабо освещен; оркестр очень хорош, а игра так забавна, что при представлении трагедии Орест, публика изъявляла свое удовольствие громким смехом. В партере мужчины сидели
всвоих Мексиканских шляпах, и были большею частью закутаны в плащи, zerapas, capas, mangas, коих разнообразнейшие качества и цвета означали большое различие состояний, от поденщика до купца и помещика. Не произошло ничего неприличного; аплодировали, смеялись, высекали огонь, курили сигары — без малейшего нарушения приличий. Для нас занимательны были дамы в ложах, с высокими как башни гребнями, и в Европейском наряде, курившие свои papellios, которые как жуки светились в устах, и не смотря на то, не помрачали огня черных глаз. Дон Мануэль обещал, чего мы очень желали, сводить нас
вженский монастырь, в котором было 300 монахинь. Под его покровительством прошли мы в наружные ворота, у которых встретила нас настоятельница, и после продолжительных учтивостей, объявила, что не может впустить нас во внутренние покои иначе, как с условием, чтобы мы обязались безусловным ей повиновением. Исполнение этого предложения вероятно казалось ей удобнее, нежели нам; мы без успеха оставили это неприступное место.
Дон Мануэль Луна такой оригинал, что я должен короче познакомить тебя с ним. Он Испанец, родом из Кадикса, и служил солдатом во время нашествия Французов: быв воспламенен к мщению гибелью отца, сестры и шестерых братьев, он принес в жертву их теням не малое число врагов. Но после того, ничто уже не могло удерживать его долее в Испании; он отправился за море, и уже 25 лет Мексиканский гражданин. Не умея ни читать, ни писать, ведет он обширную торговлю, есть главный комиссионер всех Европейцев, имеющих сношения с Гвадалахарою, знает всю страну, и имя Луны повсюду употребляется для означения человека честного чрезвычайно расторопного и оригинального. Испанцы, иноземцы и Мексиканцы равно любят его, и он есть один из немногих, которые избегли преследования за то, что они Испанцы, gachupinos, хотя он никогда не побоится сказать пару бранных слов на Мексиканцев и Французов. По его уверению, брань его основана на опыте, и если бы хотя десятая доля её была справедлива, то эти две нации можно бы было назвать самыми недостойными на Земном Шаре. Но Дон Мануэль полезен, услужлив, имеет 300,000 пиастров, открытый дом и всегда множество гостей за столом: как не простить ему выходок дурного расположения духа, тем более, что всегда одна часть общества может притом позабавиться на счет другой! Почетные лица Штата и города сбираются к нему обедать; покойный Вице Президент, Генерал Бараган, состоял с ним в дружеских связях; ему во всякое время открыты все дома, и он делает и принимает посещения в той же одежде, в которой стоит в своей лавке: в серой летней куртке, широких панталонах с красным кушаком по поясу, без галстука, и в войлочной шляпе с широкими полями.
Опасная болезнь нашего сына заставила нас продлить наше пребывание в Гвадалахаре. Ребенок лежал при смерти; мать не отходила от него, и мысль, что мы и этого второго
дитяти лишимся вдали от отчизны, терзала нас. Участие, оказанное нам в это печальное время Доном Мануэлем, Европейскими знакомцами и особенно Ганноверцем, Г-м Франке, было для нас несказанно приятно; хозяйка дома, в котором мы жили, Испанка, пособляла жене моей ухаживать за больным, а врач, дон Тамес, Мексиканец, был очень услужлив, и принимал участие в нашей печали. Опасность миновалась, и, кроме милости Божьей, обязаны мы еще искусству и ранению врача выздоровлением нашего сына. Если доктор Тамес был столько благоразумный и деятельный губернатор, как искусный врач (пока конфедерация еще существовала, он сделался губернатором Штата Халиско), то должно жалеть о стране, которая лишилась сего достойного мужа.
Ты легко можешь представить себе, любезный друг, что в расположении духа, в каком тогда были, мы не могли принять участия в карнавальных увеселениях. Мы едва выходили из дому, и только взглядывали на балкон, чтобы несколько рассеяться видом живого движения на улице Разные фокусники с шумною музыкою, сопровождаемые толпою черни, проходили по вечерам мимо нашего дома, к великому увеселению наших островитян с Уналашки; иди народ спешил на бой быков или петухов, для которого проводили и проносили мимо нас сотни гордых бойцов; далее показывалось шествие церковной процессии с Католическим великолепием, и свистящие ракеты возвещали возвращение её в церковь; в Воскресенье, многочисленная толпа преступников, гремя цепями, тащилась на Пасео, для поливки земли, чтобы не было пыли, а в пять часов по полудня потянулось туда высшее общество в экипажах и верхом, чтобы показать себя и лошадей. Рано утром поселяне с навьюченными ослами, поденщики и женщины, с товаром своим на голове, плодами, глиняною посудою, сладостями (dulces) — шли и кричали на распев; или нищие с корзинами, наполненными букетами прекраснейших цветов, которые они раздавали за милостыню; все это чрезвычайно оживляло улицу.
Прожив в Гвадалахаре двенадцать дней, мы, с позволения врача, могли отправиться далее, хотя наш больной был еще очень слаб. В наемной карете на мулах, которые не переменяются, совершают переезд до Мексики в пятнадцать дней, а в дилижансе в шесть дней: девятидневная разность побудила нас предпочесть дилижанс. Между Веракрусом и Мексикою учреждены дилижансы уже несколько лет; но по сю сторону Мексики до Гвадалахары, только за три месяца. Экипажи, упряжь и кучера из Северо-Американских Штатов, и соответствуют требованиям путешественников; лошади меняются на каждых четырех милях (leguas), красивы и рослы; до наступления темноты останавливаются на определенные ночлеги, где путешественник находит постель, пищу и все удобства, которые до того были вовсе неизвестны в этой стране; экипаж с кучером тотчас возвращается, и путешественники продолжают путь в другом дилижансе, до следующей ночи. За место в карете (вне её есть только одно место, подле кучера) платят 70 пиастров до Мексики; расстояние составляет 175 лег.
Приятель наш, Дон Мануэль Луна, вмел намерение ехать с нами в Мексику; но губернатор дружески объявил ему, что в следствие повелений Сантаны, добрые граждане верных Штатов должны дать денег на войну в Техасе, и что потому Дон Мануэль не иначе может получить паспорт, как ссудив Правительству 35,000 пиастров. Он отложил путешествие. К счастью, в шестиместной карете был у нас только один спутник, Австриец, приехавший по торговым делам из Сан Луи Потози, для собрания долгов, и возвращавшийся без успеха, человек приятный, вежливый и услужливый.
В пять часов утра мы сидели уже в дилижансе, который тотчас отправился с быстротою, удивившею и почти испугавшею нас, ибо в этой стране без дорог, ленивомуМексиканцу и его мулам скорая езда кажется невозможностью, и по справедливости. Но наш СевероАмериканец погонял четырех бодрых коней с такою неустрашимостью, и правил ими по пням и каменьям с такою ловкостью, что мы летели по едва проезжей дороге, как по лучшему шоссе в Европе. Пока мы не удостоверились в неимоверной прочности дилижанса, нам казалось, что он неминуемо разлетится в тысячу кусков, и ежеминутно опасались, что он опрокинется. Я два раза ездил из Петербурга в Иркутск, и один раз из