Самым видным последователем тернеровской концепции среди историков 70-х гг. ХХ в. можно назвать Дж. Л. Вечинского, представителя университета Вирджинии. Теме русских средневековых фронтиров этот ученый посвятил две статьи [19, 20] и отдельную монографию [18]. В первой историографическо-методологической статье 1972 г. историк предупредил тенденцию многих исследователей древнерусского периода изучать Россию лишь как часть византийского или скандинавского миров. Такой подход ведет, согласно автору, к неправильному заключению, что самостоятельной и независимой Руси в Средние века не было, она представляла собой некоторую tabula rasa, пустое и незаселенное место, в которое извне привнесли культуру и построили государство на иностранных принципах [19, р. 111]. Русь, судит ученый, представляет собой выдающийся пример тернеровского фронтира, предлагающего при определенном риске свободу и возможности самореализации [19, р. 112]. После Р Фишера в 40-е гг., данная статья Вечинского является самым выразительным акцентом тернеровского «пионеризма», своеобразным торжеством неограниченной свободы и независимости. Как и Д. Треголд в 50-е гг., Вечински пришел к заключению, что, несмотря на сдержанность американских и русских историков, теория границы может помочь ответить на многие вопросы по формированию Древнерусского государства [19, р. 113-114]. Через два года после опубликования первой статьи, Вечински снова вернулся к проблематике русских фронтиров уже на конкретных примерах и с гораздо менее ярким подчеркиванием демократичности фронтира. «В северных областях Новгород сталкивался с менее развитыми автохтонными народами за драгоценные меха», - отмечал автор в отношении северо-восточного фронтира [20, р. 285]. Данная область для него обозначает место, где земледельцы сражались против суровых климатических условий, чтобы обеспечить себе урожай, такую же борьбу против природы вели и монахи, старавшиеся найти землю для строительства монастырей [20, p. 285]. Третий конфликт, который велся в этой области, касался сражений новгородцев сначала с финно-уграми, а с XII в. - с владимиро-суздальскими князьями [20, р. 287]. Деятельность Новгорода, создавшего северо-восточный фронтир, затронута и в монографии Вечинского 1976 г. [18], где ученый впервые предложил гипотезу, что фронтир, манящий к себе любителей свободы и других авантюристов, мог отразиться в политико-социальной структуре Новгорода. Жизнь в неблагоприятных условиях русского севера, где каждый сражался сам за себя, могла, по мнению Вечинского, привести к нежеланию новгородцев подчиняться княжеской династии и отразилась в создании вечевой системы: «Разве это был не фронтир, который стимулировал новгородское либеральное предпринимательство и поспособствовал демократическому подходу к политической жизни?», - спрашивает автор [18, р. 25]. Начиная с географических данных исследованного нами фронтира, Вечински относил к нему Двинскую землю, побережье Белого моря, Печору, Урал и Югру [18, р. 27]. Этот автор также первым подчеркнул, что, несмотря на восприятие северо-восточного фронтира как целостной территории, он далеко не однородный и создан из абсолютно разных областей. Многогранность русского севера Вечински подметил на примере меры сопротивления финно-угорского населения новгородским сборщикам дани: большинство областей новгородцы из-за разной степени продвинутости общества завоевали довольно быстро, но жители Югры были настолько сплоченными, что их территорией Новгороду никогда не удалось полностью завладеть [18, р. 28]. Четкие временные рамки новгородской экспансии автор не ставит, однако замечает, что перед распадом Киевской Руси новгородцы регулярно переходили через Урал и пользовались уже проверенными речными путями, что указывает на сложившуюся традицию этих походов [18, р. 28]. В экспедициях на север были, по мнению Вечинско- го, заинтересованы три группы населения: бояре и купцы, желающие получить прибыль от продажи пушнины, и крестьяне, которым фронтир давал возможность независимой жизни [18, р. 29]. В отличие от предыдущей статьи 1974 г., в монографии автор не вспоминает представителей церкви и их миссионерскую деятельность на русском севере, главная роль здесь уделяется торговле и стремлению получить землю и свободу от налогообложения. Точку над северо-восточным фронтиром поставила политика Московского княжества в конце XV в., привязавшая сельское население к земле: ограничение движения способствовало прекращению его существования [20, р. 294].
С конца 70-х гг. ведется ученая деятельность Дж. Мартин, которая на протяжении нескольких десятилетий изучала область русского севера и издала множество трудов, посвященных как общим чертам пушной торговли [11], так и конкретным аспектам новгородской и московской политики в области северо-восточного фронтира [9, 10]. С точки зрения примененной методики, труд Дж. Мартин представляет совокупность всех существующих подходов и отражает постепенное развитие теории границы по отношению к России. Ученый обращает внимание на природные условия и компоненты ландшафта, о важности которых предупреждал уже Р. Кернер. Ссылаясь на концепцию Дж. Ланцева и Р. Пирса, Мартин не интерпретирует сражение за полярный фронтир как традиционный конфликт двух сторон (Москвы и Новгорода), а, наоборот, акцентирует внимание на количестве стран, сражающихся за природные богатства [11, р. 87]. Особое место в ее трудах занимает Великий Устюг, который преследовал собственные цели и стал местом частых сражений между Москвой, Новгородом и северо-восточной Русью [11, р. 87-88; 10, р. 406]. Исследование Мартин также развивает интерес к истории пушной торговли, исходящий из сочинений Р. Г. Фишера и Дж. Ланцева. Период создания северо-восточного фронтира, согласно Мартин, начинается в XI в., из-за отсутствующих источников по самому раннему периоду нельзя с точностью определить, когда именно новгородцы начали продвигаться в северном и восточном направлениях. Первая дата, приносящая более конкретные свидетельства о колонизации Новгорода, по мнению Мартин, связана с рассказом Гюряты Рого- вича в Повести временных лет, помещенным в текст летописи под 1096 г. [11, р. 53]. В отличие от Дж. Ланцева, Мартин не воспринимает сведения о походе 1032 г. как достоверные и ссылается только на текст Начальной летописи. Таким образом, к концу XI в. новгородцы обладали Печорой и Двинской землей, где регулярно собирали дань, и также имели контакты с более отдаленными этносами Югры и дальнего Зауралья [11, р. 53]. Северо-восточный фронтир в трудах Дж. Мартин обладает такими же географическими чертами, как и в произведениях Дж. Вечинского с той разницей, что Мартин не акцентирует неоднородный характер конкретных областей под властью Новгорода. Вплоть до половины XIV в. новгородские сборщики дани представляли единственный русский и также европейский элемент, с которым сталкивались финно-угорские народы северо-востока России [11, р. 53]. Расстановка изменилась, по мнению Мартин, в 1333 г., когда, по сведениям поздней Вычегодско-Вымской летописи, Иван I Калита начал собирать дань с жителей Перми, и Московское княжество, таким образом, вступило в конфликт с Новгородом [10, р. 460]. Основная функция северо-восточного фронтира заключалась в его безграничных источниках пушнины [11, р. 52], которую новгородцы вывозили на европейские рынки, важность данного сырья стала еще более выразительной в XIII в., когда был заключен договор между Новгородом и немецкими купцами, как подчеркнул уже в 40-е гг. ХХ в. Р. Г. Фишер. Исходя из замечаний В. Чеботаревой-Билл и Дж. Вечинского, Мартин уделяет большое внимание особенности московского подхода к жителям северо-восточного фронтира - систематической миссионерской деятельности православных монахов, которая происходила при полной поддержке Московского государства и в итоге привела к окончательной победе Москвы [10, р. 462]. Ее методология, в отличие от вышеупомянутых историков, заключается в отсутствии тернеровского концепта о свободной территории, которая приветствовала всех первопроходцев и предлагала им жизнь вне политических структур.
Подводя итоги использования теории границы на примере северо-восточного русского фронтира в американской историографии, приходим к заключению, что среди историков сложился довольно конкретный образ о его характеристиках и основных функциях. Вопреки многочисленным вызовам Ф. Дж. Тернера в первые десятилетия ХХ в., исследовать Россию с точки зрения фронтиров, начало изучения этих процессов относится только к середине ХХ в., когда были изданы научные труды Р. Кернера и Р. Г. Фишера. Первый исследованный нами аспект представляет собой географическое расположение фронтира: в данном вопросе между историками не наблюдаются выразительные разногласия: экспансия началась в Заволочье, продолжалась через Печору, Пермь к Уралу и Югре. Северо-восточный фронтир охватывал масштабную территорию от бассейна Северной Двины до Урала, тянувшуюся по побережью Белого моря. Р. Г. Фишер и Дж. Вечински акцентируют его неоднородность, особое положение занимает, прежде всего, Югра и области по обеим сторонам Урала. В силу огромного расстояния от центра и сопротивления местных племен, данные территории сохраняли определенную независимость, и формальная власть Новгорода подтверждалась только сбором дани, который в ХХ-ХП вв. имел лишь нерегулярный характер и часто заканчивался разгромом новгородской дружины.
Еще более заметное единство ученых связано с княжеством, начавшим колонизацию в северовосточном направлении: без исключений все исследованные нами труды называют основателем фронтира Великий Новгород. Единственная заметная разница связана с участием других государств в формировании фронтира. В трактовке Р. Кернера, Р Фишера и В. Чеботаревой-Билл против Новгорода выступает только Московское княжество, Дж. Ланцев и Р. Пирс первыми обратили внимание на роль князей северо-восточной Руси, которые уже в XII в. успешно противостояли Новгороду. Вклад владимиросуздальских князей отметила также Дж. Мартин, которая добавила среди конкурентов еще и Великий Устюг. Вопрос временных рамок создания и целого существования изучаемого фронтира вызвал среди американских медиевистов более ощутимое разногласие: самое раннее начало находим в трудах Дж. Ланцева и Р. Пирса, ссылающихся на текст Никоновской летописи аж XVI в. о неудачном походе воеводы Улеба 1032 г. Большинство ученых связывает начало процесса с рубежом XI-ХП вв., опираясь при этом на сведения Повести временных лет о походе отрока Гуряты Рогорвича в Югру, походах ладо- жан на Югру и Самоядь и заключения Н. М. Карамзина о состоявшейся традиции выплаты печорской дани к 1113 г. Отдельно стоит отметить гипотезу Р. Г. Фишера, согласно которому колонизация началась не раньше ХШ в., и сам процесс спровоцировали зарубежные силы в лице немецких купцов, а в более поздний период и другие представители Ганзы.
Завершающая часть нашего анализа посвящена функциям северо-восточного фронтира. Данная проблема также служит основным показателем развития теории границы в историографии: сравнивая первые исследования с более поздними трудами конца ХХ в., замечаем, что за исключением трудов Дж. Вечинского постепенно исчезает тернеровская мысль о свободном духе первопроходцев, которые стремились получить свободу и жить независимо от государственных структур, известная напр. из сочинений Р. Фишера и В. Чеботаревой-Билл. Идеологию Тернера сменяет прагматизм и экономические факторы, прежде всего, желание завладеть источниками драгоценных мехов, в котором были заинтересованы все вышеупомянутые государства и все слои общества: бояре, купцы и простые крестьяне. Статья
В. Чеботаревой-Билл открыла еще одну функцию северо-восточного фронтира: религиозную, представленную двумя основными процессами: христианизацией местных финно-угорских племен и постройкой монастырей, позволяющих монахам-отшельникам жить в одиночестве и уединении.
С начала ХХ в. можно выделить три основных подхода к теории границы в русской среде. Первый метод вытекает из географического детерминизма и замечается, прежде всего, в трудах Р. Кернера. Для этого ученого процесс создания фронтира обусловлен, в первую очередь, географическими факторами - особенно сложной системой рек и волоков, позволяющих быстрое и безопасное передвижение. Великий Новгород, отличающийся выгодной позицией на перекрестке речных путей, был, по мнению Кернера, создан для начала колонизации, ни одно другое государство древней Руси не обладало настолько удобным местоположением. В основе второго применяемого подхода находятся исследования Г. Фишера, подчеркивающие экономический характер северо-восточного фронтира. Новгородцы отправлялись в эти территории не благодаря структуре речной сети, которая их вела все дальше на восток, а потому что русский север был богат пушниной, которая обеспечивала стабильную и высокую прибыль для новгородской экономики. Концепт Фишера далее разработали Дж. Лан- цев, Р. Пирс и также Дж. Мартин. Третий из встречающихся векторов - «пионерский аспект» исследования фронтира - ближе всего рефлектирует оригинальный труд Ф. Дж. Тернера начала ХХ в. Исходя из замечаний Р. Фишера, проблематику демократической структуры фронтира затронули, главным образом, В. Чеборатева-Билл и Й. Вечински, согласно которому, либеральный дух фронтира привел к созданию вечевой системы в Новгороде и повлиял на его особое развитие.
Подводя итоги, можно заявить, что в ХХ в. теория границы развивалась наряду с общим дискурсом исследования истории России в зарубежной историографии. Благодаря введению новых источников и прогрессу анализа русских летописей постепенно уточнялся момент начала новгородской экспансии, ведущей к созданию северо-восточного фронтира и также конкретные его функции. Новые исследования, посвященные только северо-восточному фронтиру в ХХІ в., пока не наблюдаются, однако гипотеза Тернера продолжает существовать и развивается в новых направлениях: деятельность новгородцев рассматривается в современной историографии, прежде всего, с точки зрения балтийского пространства, которое выступает как новый фронтир и место столкновения Запада с Востоком. Кроме перспективы сравнения всех новгородских фронтиров последователям Тернера открывается возможность использовать опыт и методологические подходы близких к истории дисциплин, прежде всего, археологии, где первые попытки применить данные материальной культуры предприняла Дж. Мартин в конце ХХ в. Теория границы, сохраняя изначальную эластичность, таким образом, не исчерпала в XXI в. свой научный потенциал и обладает многими перспективами для дальнейшего исследования.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ
теория граница американская медиевистика
1. Михайлович Д.М., Володихин Д. М. Московское царство: процессы колонизации XV-XVII вв. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2021. 190 с.
2. Fisher R. H. The Russian Fur Trade, 1550-1700. Berkeley: University of California Press, 1943. 275 p.
3. GerhardD. The Frontier in Comparative View // Comparative Studies in Society and History. 1959. Vol. 3. P 205-29.
4. KernerR. J. The Urge to the Sea. Berkeley: University of California Press, 1946. 212 p.
5. Lantzeff G. V. Russian Eastward Expansion before the Mongol Invasion // The American Slavic and East European Review. 1947. Vol. 6. P 1-10.
6. Lantzeff G. V Siberia in the Seventeenth Century. Berkeley: University of California Press, 1943. 235 p.
7. Lantzeff G. V, Pierce R. A. Eastward to Empire: Exploration and Conquest on the Russian Open Frontier to 1750. Montreal - London: McGill-Queen's University Press, 1973. 276 p.
8. Limerick P. N. The Legacy of Conquest: The Unbroken Past of the American West. New York: W. W. Norton & Company Publ, 1987. 400 p.
9. Martin J. Muscovy's Northeastern Expansion: The Context and a Cause // Cahiers du Monde russe et sovietique. 1983. Vol. 24, no. 4. P 459-470.
10. Martin J. The Land of Darkness and the Golden Horde. The Fur Trade under the Mongols XIII-XIVth Centuries // Cahiers du Monde russe et sovietique. 1978. Vol. 19, no. 4. P 401-421.
11. Martin J. Treasure of the Land of Darkness. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. 277 p.
12. Ordubadi D. Moskau als drittes Rom` und Konstantinopel: Das Verhaltnis zweier christlich-orthodoxer Zentren im
16. Jahrhundert // Core, Periphery, Frontier: Spatial Patterns of Power / Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht Verlag, 2021. S. 123-138.
13. Treadgold D. W. Russian Expansion in the Light of Turner's Study of the American Frontier // Agricultural History. 1952, Vol. 26, no. 4. P 147-152.
14. Tschebotarioff-Bill V The Circular Frontier of Muscovy // The Russian Review. 1950. Vol. 9, no. 1. P 45-52.