Статья: Революцинный дискурс как предмет изображения в романе Достоевского Бесы

Революцинный дискурс как предмет изображения в романе Достоевского «Бесы»

Н.Ю. Темникова

Аннотация

Предметом исследования в статье является русский революционный дискурс как объект художественной рефлексии. Анализу был подвергнут «самый политический» роман Ф.М. Достоевского - «Бесы». В качестве основного метода применялся семиотический анализ, который позволил выявить совокупность основных ценностей и вызовов революции в интерпретации Достоевского: категории революционной политической власти (новый человек и его основной атрибут - своеволие, новый социум, «друзья» и «враги» революции), стратегии речевого поведения революционера и революционные жанры, отражающие, с одной стороны, практику политической борьбы 60-х - 80-х гг. XIX в., с другой - особенности художественного мышления Достоевского. Различные фокусы изображения, используемые Достоевским, - от карикатурно-гротескного до трагического - позволяют высветить многие острые проблемы русской истории, от которых легко провести параллель к проблемам современности.

Ключевые слова: художественный текст; Достоевский; роман «Бесы»; политический дискурс; революция; семиотический анализ; концепт; речевая стратегия; революционная пропаганда; речевой жанр; скандал.

революцинный дискурс достоевский

Revolutionary discourse as the subject of the image

in the «Demons» by Dostoevsky

N.Yu. Temnikova

Abstract

The subject of the research in the article is the Russian revolutionary political discourse as an object of artistic reflection. The analysis was carried out on the material of the «most political» novel by F.M. Dostoevsky «Demons». The main method of research is semiotic analysis, which revealed the totality of the basic values and challenges of the revolution in Dostoevsky's interpretation: the categories of revolutionary political power (a new person and his main attribute - self-will, a new society, «friends» and «enemies» of the revolution), the strategies of the revolutionarist's speech behavior and revolutionary genres. The various image focuses used by Dostoevsky - from the grotesque to the tragic - allow highlighting many acute problems of Russian history, from which it is easy to draw a parallel to the problems of modernity.

Key words: literary text; Dostoevsky; novel «Demons»; political discourse; revolution; semiotic analysis; concept; speech strategy; revolutionary propaganda; speech genre; scandal.

Введение

Предметом нашего рассмотрения является русский революционный дискурс в художественной интерпретации Ф.М. Достоевского. Исследование осуществлялось на материале романа «Бесы», в котором, по Н.А. Бердяеву, до глубины раскрыта «диалектика русской революционной мысли», обнажена метафизика русской революционности [Бердяев 1990].

Дискурсивный подход к анализу «Бесов» имеет своей целью исследовать совокупность главных ценностей и вызовов революции в интерпретации Достоевского и их отражение в языке.

В качестве основного метода в статье применялся семиотический анализ, который предполагает рассмотрение предмета в трех традиционных семиотических ракурсах: семантика, прагматика и синтактика. По словам Е.И. Шейгал, семантический аспект анализа дискурса отражен в специализированных знаках и дискурсообразующих концептах, прагматический - в освещении интен- циональных характеристик дискурса (включая анализ специфических речевых актов, стратегий и тактик), синтаксический представлен жанровой структурой дискурса и коммуникативными событиями [Шейгал 2005, с. 61]. В статье был использован также контекстуальный анализ, позволяющий с помощью макроконтекста выявить индивидуально-авторские значения языковых единиц.

Революционный дискурс является разновидностью дискурса политического. Если понимать под последним «совокупность всех речевых актов, а также публичных правил, традиций и опыта, ситуативно детерминированных и выраженных в форме речевых образований, содержание, субъект и адресат которых относятся к сфере политики» [Эпштейн 2008, с. 150], то логично привлечь к анализу те фрагменты текста, которые представляют собой политические (шире - идеологические) высказывания «сторонников революции». Эти высказывания объективированы в различных вариантах неавторской речи, например, в репликах диалогов: Кириллова - с рассказчиком, со Став- рогиным, с Петром Степановичем Верховенским; Петра Степановича Верховенского - с «нашими», со Ставрогиным и т. д., во вводимых в речевую ткань примерах политических жанров, а также во вкраплениях революционного текста в иные виды текстов - авторский, консервативный, патриотический и др., то есть в цитатах.

Революционный словарь

Рассмотрим вопрос о том, какой виделась Ф.М. Достоевскому концепция революционной политической власти (как известно, в тексте чрезвычайно подробно воспроизведена бакунинско- нечаевская программа революционного террора «Катехизис революционера»). Для этого обратимся к анализу словаря, отражающего совокупность основных ценностей революции. Исходя из авторской склонности к «нагнетанию смысла, сопряженного с поисками языковых средств выражения его тончайших нюансов» [Ружицкий 2015], мы выделили в романе следующие ключевые идеи (категории) революционного дискурса.

НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК, НОВЫЙ МИР. Главный экспликатор этого комплекса представлений у Достоевского - прилагательное новый, которое является фактом социалистического словаря эпохи (ср. новые люди у Чернышевского) и имеет значения «актуальный», «прогрессивный», «появившийся в борьбе со старым режимом» (возникает оппозиция новый - прежний). В авторском тексте эта лексема обычно берется в кавычки или выделяется курсивом (полемический прием, подчеркивающий ее идеологическую чуждость авторскому дискурсу). Ср. примеры: ...у нас уже пошли слухи о том, что она вольнодумка и «новых правил» (Бесы, с. 40); Он (Липутин. - Н. Т.) стал говорить ... о приезде губернаторши «с новыми разговорами», об образовавшейся уже в клубе оппозиции, о том, что все кричат о новых идеях. (Бесы, с. 100); Должно быть, из новых, - подумал я, - недаром в Швейцарии побывала (Бесы, с. 141).

Слово новый выступает в романе носителем иронических метаоценок (по Бахтину, в слове звучит не один, а сразу несколько голосов). Это наблюдается в случаях пародийного «отзерка- ливания» революционного дискурса в дискурсе консервативном, когда высмеиваются декларативные намерения социалистов-революционеров создать положительный образ будущего на фоне отрицательного образа настоящего и прошлого: . даже самую нравственность совсем отвергают, а держатся новейшего принципа всеобщего разрушения (Бесы, с. 110); Ясно было, что в этом сброде новых людей много мошенников (Бесы, с. 44); Чай разливала 30-летняя дева... существо молчаливое и ядовитое, но разделявшее новые взгляды... (Бесы, с. 379-380); ... вдруг появляется Вавилонская башня, и какие-то атлеты ее наконец достраивают с песней новой надежды, и когда уже достраивают до самого верху, то обладатель, положим хоть Олимпа, убегает в комическом виде, а догадавшееся человечество, завладев его местом, тотчас же начинает новую жизнь с новым проникновением вещей (Бесы, с. 31). Очевидно, что как раз в случаях пародийной дискредитации революционного словаря максимально отчетливо проступает прагматический потенциал образующих его элементов, всегда заключающих в себе политическое суждение, «объект которого - явление, обозначенное словом, а «предикат» - выраженная им оценка» [Эпштейн 1991].

В подобном контекстном употреблении лексема новый приобретает дополнительные смыслы - «нигилистический», «связанный с разрушением». Эти значения выступают на первый план уже не в пародийных фрагментах текста: - Я, конечно, понимаю застрелиться, - начал опять... Николай

Всеволодович... - я иногда сам представлял, и тут всегда какая-то ... и тут всегда какая-то новая мысль: если бы сделать злодейство или, главное, стыд, то есть позор, только очень подлый и... смешной, так что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут тысячу лет... Вы называете, что это новая мысль? - проговорил Кириллов подумав. - Я... не называю,. когда я подумал однажды, то почувствовал совсем новую мысль... - Есть много мыслей, которые всегда и которые вдруг станут новые (Бесы, с. 241); Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою (Бесы, с. 585).

Таким образом от идеи обновления как прогресса «прокладывается мост» к идее человекобо- га - логическому финалу развития мыслей о новом человеке и новом мире: Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет все равно, жить или не жить, тот будет новый человек (Бесы, с. 130); Кто победит боль и страх, тот сам станет бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, все новое (Бесы, с. 130).

СТОРОННИКИ и ВРАГИ РЕВОЛЮЦИИ. «Революционная власть - это та власть, которая должна постоянно защищать себя и призывать сторонников на свою защиту» [Балушкина 2015, с. 84].

Группа сторонников революции маркируется в революционном словаре с помощью собирательного существительного наши, которое обычно выделяется в тексте рассказчика курсивом, что подчеркивает его дискурсивную специфику. Наши - это прежде всего замкнутая система лиц, объединенных политическими взглядами (в авторской речи используются номинации кружок, кучка заговорщиков): ... в квартире прапорщика Эркеля, собрались наши в полном комплекте, впятером (Бесы, с. 516), в главе «У наших»: ... Они представляли собою цвет самого ярко-красного либерализма в нашем древнем городе и были весьма тщательно подобраны Виргинским для этого «заседания» (Бесы, с. 380). Такая реализация лексемы связана с ключевой для революционного дискурса оппозицией «свой - чужой»: идеей присоединения к «своим» и отторжения «чужих».

Достоевский показывает, как эта идея постепенно гипертрофируется, в результате слово наши, по словам Г.И. Немец, бесконечно расширяет свой семантический потенциал (Немец 2002, с. 164). Петр Верховенский подробно перечисляет тех, кого охватывает это понятие: Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают (Бесы, с. 407). Очевидно, что здесь на уровне авторского метадискурса происходит дискредитация языка революционной пропаганды, заявляющей свою партию как такую, которая отвечает интересам всего народа, разных социальных групп (учителей и школьников, адвокатов и прокуроров, администраторов и литераторов).

В таком макроконтексте концептуальный признак наши, то есть сторонники революции, приобретают и бранные лексемы типа сволочь, сор, актуализирующие семантику отторжения, а также слово материал, которое обозначает некую совокупность лиц как неживой объект, вещество, используемые для каких-либо целей. Так при обозначении «своих» возникает идея господства и подчинения, когда, как сказано в романе, действует один, а остальные только пешки (Бесы, с. 517), ср.: Нет, эта демократическая сволочь с своими пятерками - плохая опора (Бесы, с. 503); ...центральный комитет - я да вы, а разветвлений будет сколько угодно. - И все этакая-то сволочь! - Материал. Пригодятся и эти (Бесы, с. 376). Показательно, что в подобных оценках «сторонников революции» рассказчик обнаруживает полную солидарность с субъектами революционного дискурса: Между тем, эта сволочь, сама не зная того, почти всегда подпадает под команду той малой кучки «передовых», которые действуют с определенною целью, и та направляет весь этот сор куда ей угодно (Бесы, с. 443).

Актуализируемые лексемами значения «собирательность», «обезличенность», «отсутствие собственной воли» связаны с важнейшей для революционного дискурса идеей равенства. Принцип равенства, по Достоевскому, может реализоваться только в стаде, в обществе рабов, в которых преобразуется данная категория наших и которые составят «девять десятых человечества»: Все рабы и в рабстве равны; Рабы должны быть равны: ... в стаде должно быть равенство... (Бесы, с. 405); Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство (Бесы, с. 405).

Обратимся к рассмотрению категории врага. В революционные времена она приобретает не меньшую значимость, чем во время войн. Это некая «демаркационная линия» между сторонниками революции и теми идеями и людьми, уничтожение которых является одной из основных задач, провозглашаемых во имя ее торжества [Ба- лушкина 2015, с. 84]. Врагами революции в «Бесах» являются, прежде всего, бог, церковь и «все священное». Соответствующие лексемы сочетаются в контексте со словами и словосочетаниями, актуализирующими семантику уничтожения: Об атеизме говорили и, уж разумеется, бога раскассировали (Бесы, с. 232); Запирайте скорее церкви, уничтожайте бога, нарушайте браки, уничтожайте права наследства, берите ножи (Бесы, с. 272); ...Ипредать навекимщеньюЦеркви, браки и семейство - Мира старого злодейство! (Бесы, с. 345); Я хоть и не верую вполне, но все-таки не скажу, что бога расстрелять надо (Бесы, с. 387).

Второй враг «борцов за справедливое переустройство общества» - это Россия, носитель того же патриотического и религиозного комплекса смыслов, что и Русь. В революционном тексте у слова Россия появляются смыслы «непредсказуемость», «бестолковость», «карикатурность»: Увы, мы пигмеи сравнительно с полетом мысли Северо-Американских Штатов; Россия есть игра природы, но не ума (Бесы, с. 268); Но никогда Россия, во всю бестолковую тысячу лет своей жизни, не доходила до такого позора (Бесы, с. 468); А между тем никогда Россия, даже в самые карикатурные эпохи своей бестолковщины, не доходила... (Бесы, с. 468) (из речи чтеца-»маньяка» на празднике в честь гувернанток).

В тех случаях, когда революционный дискурс становится объектом оценок в патриотическом дискурсе, слово Россия приобретает значение «предмет нападок, ненависти», ср.: Тут одна только животная, бесконечная ненависть к России, в организм въевшаяся... (Бесы, с. 150); Ненависть тоже тут есть... они первые были бы страшно несчастливы, если бы Россия как-нибудь вдруг перестроилась, хотя бы даже на их лад, и как- нибудь вдруг стала безмерно богата и счастлива. Некого было бы им тогда ненавидеть, не на кого плевать, не над чем издеваться! (Бесы, с. 150); . бесчестилась Россия всенародно, публично, и разве можно было не реветь от восторга? (Бесы, с. 468).