Статья: Письмо и время. Путь голема

Углубляясь в построение иерархии мимесиса, Рикер акцентирует роль и значение интриги: «Интрига выполняет посредническую роль по крайней мере в трех смыслах: во-первых, она осуществляет опосредование между событиями или отдельными происшествиями и историей в целом. Можно также сказать, что интрига извлекает осмысленную историю из ряда событий либо происшествий (pragmata у Аристотеля), или что она преобразует их в историю. Оба взаимоотношения, выраженные с помощью из и в, характеризуют интригу как посредницу между событиями и рассказанной историей. Следовательно, событие должно быть чем-то большим, нежели отдельный случайный факт. Оно получает определение в зависимости от своего вклада в развитие интриги. История, с другой стороны, должна быть чем-то большим, нежели простое перечисление событий в порядке их следования: она должна организовать их в интеллигибельное целое таким образом, чтобы всегда можно было поставить вопрос о том, какова «тема» истории. Короче, построение интриги является операцией, которая извлекает конфигурацию из простой последовательности событий». ^{[1, с. 80-81]} Дескриптивное связывание истории-события-интриги готовит почву дальнейшего связывания; «тема» истории выступает существом данного построения, в отношении поэтического текста трансформируясь в «жанр»; то же преобразование в отношении «истории» встречает большее сопротивление.

Но дело, на мой взгляд, не только в расширении предмета (истории -- не-референции и «общественного субъекта»); дело также в узости интриги, точнее в ее гипотетической универсальности, связываемой исключительно с разницей истинного и хронологического времени. Но интрига подчинена логике жанра; жанровая принадлежность заключает типологию тайны-обращения, обретение референцией (текстом) подлинности-перехода-перерождения (субъекта).

«...об операции построения интриги можно сказать, что она и отображает августиновский парадокс времени, и одновременно решает его, но не умозрительно, а поэтически. Она отображает его в той мере, в какой акт построения интриги комбинирует в различных пропорциях два временных измерения: хронологическое и не-хронологическое. Первое представляет собой эпизодическое измерение рассказа: оно характеризует историю как состоящую из событий. Второе -- это измерение собственно конфигурации, благодаря которой интрига преобразует события в историю. Этот конфигурирующий акт состоит в «сведении вместе» (prendre-ensemble) отдельных действий или того, что мы назвали историческими происшествиями; из этого многообразия событий конфигурирующий акт извлекает единство временной целостности». ^{[1, с. 81-82]} На первый взгляд констатация безупречна. «Дана» некая предваряющая связность-опись-последовательность (состоявшихся-событий); интрига связывает их в «единство временной целостности», историю. При этом проигнорирована одна деталь: история-связность рождается вовне/жизнью как специфическое единство событий («сегодня на Патриарших будет интересная история»); история-эпопея рождена связностью, пред-ориентированной идеей-связности в ретроспективе трансгрессивного заступания (Пропп В.Я.) и пр. Иными словами, поэтика-связности рождена спецификой пред-ориентирующей референции, но не изощренностью структурной реконфигурации. Полный цикл аналитики возвращает к мимесису, исчерпав прототип, пред-ориентирующий мимесис в императивной игре проигрывания-наступающего, «священной игре -безумия-трансгрессии», конфигурирующей эвритмию ритуального действия. В тенетах феноменологии увязает определенность напряжения/рассеяния; дух ли или душа (в их не-проясненном отнесении) механистически встраиваются в те порядки временности, которые обозначены через формальные отличия от более привычных, но по прежнему не реконструированы в существе само-устроения души/духа (обращении субъективности/субъекта). «Можно сказать, со всей строгостью пользуясь словом, скандальное значение которого во французском языке постоянно стирается, что это движение игры, дозволяемое нехваткой, отсутствием центра или истока, есть движение вос-полнительности . Нельзя определить центр и исчерпать итоговую целостность, поскольку знак, который замещает центр, который его восполняет, занимает в его отсутствие его место, знак этот добавляется, приходит до-полнительно, в вос-полнение . Движение означивания что-то добавляет, благодаря чему всегда и имеешь больше, но это прибавление неустойчиво, поскольку стремится компенсировать, восполнить нехватку со стороны означаемого». ^{[5, с. 363-364]} В данной (академической) сентенции центрирование несколько смазано; но всякий текст представляет пространство возможных сгущений, концентраций-души/духа, опорных точек ретроспекции-отслеживания-историй. Нарратив - виртуальная сетка возможных историй - тем самым еще не введен в текстуру текста истории.

«Прослеживать историю -- значит двигаться вперед через случайности и перипетии, подчиняясь ожиданию, которое исполняется в завершении. Это завершение не является логическим следствием каких-то предшествующих предпосылок. Оно дает истории «конечную точку», которая, в свою очередь, определяет точку зрения для понимания истории как единого целого. Понимать историю -- значит понимать, как и почему следующие друг за другом эпизоды привели к такому завершению, которое отнюдь не предполагалось заранее, но в конечном счете должно быть приемлемым, поскольку оно соответствует собранным вместе эпизодам». ^{[1, с. 82]} И в данном случае точность подкупает, вместе с тем умело удерживая интригу и скрывая сохраняемую дистанцию референции и мимесиса. Между тем metabolл Аристотеля хранит таинство пере-просмотра, следующего за переходом (иное-время); но непредвиденное-уместное навершие знаменует переход-обращение, придающее происходящему смысл подготовки-к-трансгрессии (наследуя структуре-инициации). Рикер же наследует феноменологии бытия/обнаженного: «Во-первых, конфигурирующее упорядочение преобразует последовательность событий в значимую целостность, которая является коррелятом акта соединения событий и делает историю прослеживаемой. Благодаря этому рефлексивному акту вся интрига может быть выражена в одной «мысли», которая есть не что иное, как ее «соль» (pointe), или «тема». Но было бы полной ошибкой считать такую мысль невременной. Время «фабулы-и-темы», если воспользоваться выражением Фрая, есть нарративное время, осуществляющее опосредование между эпизодическим и конфигурирующим аспектами». ^{[1, с. 83]} Но «время фабулы-и-темы» привнесено в аналитику извне в качестве раскрывающей-призмы; «что» раскрываемого по прежнему остается в тени. Эта тень пролегает между интригой-тайной бытия, укореняясь в истине, отворяющей в происходящем номологическую перспективу. Однако далее в тексте возникает «точка схода», такую перспективу завершающая -- и она не менее интригует непонятностью внезапного пере-прозрения (игнорирующего «другую историю» как историю другого-измененного -- субъекта про-из-ведения; тот слой пропедевтики, что раскрывается в ретроспекции перерождения, скрыт в тени метафизики). «Во-вторых, конфигурация интриги сообщает бесконечной последовательности происшествий «смысл конечной точки» (так звучит в переводе название труда Кермоуда «The Sense of an Ending»). Мы только что сказали: из «конечной точки» можно увидеть историю как целое. Теперь мы можем прибавить, что эта структурная функция завершения может быть обнаружена скорее в акте пере-сказа, чем в акте рассказа. Лишь только какая-либо история становится хорошо известной... прослеживание истории означает теперь скорее постижение самих хорошо известных эпизодов как ведущих к данному концу. Из этого понимания и возникает новое качество времени». ^{[1, с. 83]} И это «новое качество» суть генерация пере-просмотра/повтора, не укорененного в происходящем.

О чем, собственно, печется/сетует Рикер? О том, что «истинное» время не обладает столь же универсальной структурой (прошлого, настоящего, будущего и «стрелы времени»), сколь и не-истинное. О ее (структуры) экспликации он и говорит как об истинности. Но форма времени обладает всеобщностью именно в силу формализма, отказа от сути-становления и, напротив, закреплении точки зрения за субъектом-телом, исходно-данным, относящимся к наличному через доступное-действие и пр. Энигма становящегося-субъектом в проецировании на душу (позицию-восприятия, в конечном счете обуславливающую субъекта и точку пере-просмотра) и дух (в не разобранной систематике аналогичного душе становления институтов, форм обращения к другому/Другому) элиминирована навязыванием универсализма формы, игнорирующей различение-референции. «Наконец, повторение рассказанной истории, определяемой как целостность... является альтернативой представлению о времени, текущем из прошлого в будущее (вспомним известную метафору «стрелы времени»). Дело обстоит так, как если бы это повторение произвело инверсию направления так называемого «естественного» порядка времени. Читая конец вначале, а начало -- в конце, мы учимся читать в обратном порядке само время, как краткое изложение начальных условий хода действия в его конечных результатах». ^{[1, с. 83]} Метание в диапазоне «от прошлого -- к будущему» и отражает зажатость в тисках хронологии совместимости/совместности; в содержательном отношении «прошлое» и «будущее» выступают ценностными ориентирами (см. выше), размечающими пространство-поступка. Об «ахронии» же повествования писал Ролан Барт во «Введении в структурный анализ повествовательных текстов»:«Не скрывается ли за хронологическим развертыванием сюжета некая ахронная логика его построения?» ^{[12, с. 401]} Следует представить дескриптивные срезы их референции: дело здесь, разумеется, не в смене «направленности стрелы времени»; дело в прочтении «иной истории» (в ином времени), обретающей своего субъекта ; случайные события получают смысл по мере их встраивания в историю становления-собой. Путаница же в изначальном неизбежно ведет к эклектизму последующего. «Интрига», ранее предопределенная, уточняется, следуя пути эвристического прототипа: «... не нужна ли здесь путеводная нить из области понимания, которая соединила бы номические и телеологические элементы квазикаузального объяснения? Этой путеводной нитью, по-моему, является интрига как синтез разнородного. Действительно, интрига «содержит в себе» в интеллигибельной целостности обстоятельства, цели, взаимодействия, непредвиденные результаты». ^{[1, с. 165]}Но искомый «синтез» исключительно иллюстративен; соединяя «разнородное» на неведомых путях, он обнажает стремление хрониста к торжеству универсальной формы (номологии); синтез продуктивен в отношении будущей «точки схода» (субъекта), придающей «прошлому» квалитативное измерение (в отличие от хронически-обессивного симптома архивариуса; «вещь» делает «уходящей» то «сгущение», которое присваивает ее, включает в органолептику «будущего» субъекта как субъекта будущего; «перевод во внутренний план» в мотивации преодолевает барьер внешнего/внутреннего -- времени, время направляя на путь органического- истока).

«Статус письменного повествования (литературного и не-литературного) невозможно сравнивать со статусом устного: его темпоральность в некотором роде условна и инструментальна; порожденное, как любая другая вещь, временем, оно существует в пространстве и как пространство, и то время, которое требуется для его “потребления”,-- это как раз время, потребное для того, чтобы его покрыть или пересечь , как путь или поле. Повествовательный текст, как и любой другой, не имеет никакой другой временной протяженности, нежели та, которую он берет метонимически из процесса чтения». ^{[13, с. 70]} В пространственности текста возрождается «первый мимесис» П. Рикера; но «временность» (психологизм) прочтения повторяет вневременность повтора (перечитывания), заключающего чистое время «виртуального пристраивания» в прохождении сети позиций субъективности. Перечитывание проявляет в этом толковании исходные позиции мыслимости: «Языковая форма является тем самым не только условием передачи мысли, но прежде всего условием ее реализации». ^{[14, с. 105]}

Двойственность нарративной структуры передана и В.А. Подорогой: «… один глаз, суженный, преданный деталям и всякой микроскопии, умертвляет живое; другой, глаз световой, глаз-молния, оживляет мертвое. Различие существенно: один все разлагает, и видит не целое, а часть, а еще точнее, часть части; в то время как другой видит целое, лишенное частей, целое целого. Один глаз раскрыт настежь, глаз, отражающий, вбирающий в себя весь мировой свет; он же - глаз экстатический, он же - магический кристалл, с помощью которого можно за доли секунды обежать дальние пределы мира; глаз сверхбыстрый, панорамный, удерживающий целостные образы. ^{[15, с. 94-95]}

Следует добавить, что «взгляд экстатический» становится в истории, как и взгляд разлагающий (аналитический); последний растворен в хронологии и в континууме; первый опирается на истории жанров и в их форме становящейся субъективности (времени-генезисе-субъекте, но не субъекта; отношение такого времени к вот-бытию требует специального всматривания).

3.От интриги к истории. Структура и референция

«История появляется тогда, когда партия окончена. Ее задача -- не подчеркивание случайностей, а сокращение их числа. Историк беспрестанно продвигается по следам в обратном направлении: «В попятном движении нет случайности». Только тогда, когда мы рассказываем историю, «наше движение вперед снова пролегает через путь, уже пройденный в противоположном направлении. (Минк)». ^{[1, с. 182]} Это «возвратное движение» уже истолковано ранее в отношении субъекта-индивида; однако переход от него к субъекту-истории невозможен вне аналитики различий души и духа. «Из «Анатомии критики» Нортропа Фрая Х. Уайт заимствует типологию построения интриги: волшебное (romance), трагическое, комическое, сатирическое. (Эпическое отклоняется на том основании, что эпопея возникла как имплицитная форма хроники)». ^{[1, с. 193]} Жанровому же модусу раскрытия субъективного -- пути обретения историей субъективности -- Рикер уделяет мизерное внимание. Не отклоняясь от стези следования его мысли, отметим закономерность такой травестии; погружение в жанр в акцентуации референтного становления-субъективности-происходящего оказываются чужды рассматриваемому еще с трагедии (у Аристотеля), котораяй служит образчиком просмотра временной структуры в универсальном игнорировании сути (трагического). Однако «… в волшебной сказке время членится в соответствии с началом, кульминацией и финалом... Эта возможность поддерживается тем, что в сказке отношения между грамматикой и языком более непосредственны и открыты, чем в естественном языке, и появление определенной лексемы почти автоматически означает новый шаг в развитии сюжета». ^{[6, с. 12]}См. статью этого же автора «К семантике пространственных элементов в волшебной сказке (на материале албанской сказки)» / Типологические исследования по фольклору. М., 1975).

Этот путь реконструкции, как было указано, ведет к углублению природы жанрового мимесиса временных форм, ориентированных типом референций в их субъективной обращенности. Рикер явно отдает предпочтение номологии, впрочем, противопоставляя ее исключительно идеографии вне жанровой стези онтологического. «Концептуализация, поиск объективности, усиление критики обозначают три этапа автономизации исторического объяснения по отношению к «само-объяснительному» характеру рассказа». ^{[1, с. 205]}Дескриптивное связывание этапов автономизации и ее способов автономно в отношении логики «само-объяснения». «Этой автономизации объяснения соответствует сходная с ней автономизация сущностей, которые историк считает своим достаточным объектом. Тогда как в традиционном или мифическом рассказе, а также в хронике, предшествующей историографии, действие отнесено к агентам, которых можно идентифицировать, обозначить именем собственным, считать ответственными за приписанные им действия, история-наука соотносит себя с объектами нового типа, соответствующими ее способу объяснения. … история ставит на место субъекта действия анонимные сущности в прямом смысле слова». ^{[1, с. 205]} Значимая констатация, обнажающая лакуну в типологии агентов различных жанров; их типичность упомянута (сюжет-место-время-характер), но не установлена). Тем не менее типичность персонажа взывает к оживлению его связи с «автономными сущностями» (институтами). «С одной стороны, историческое время предстает распадающимся на последовательность однородных интервалов, носителей каузального или номологического объяснения; с другой... оно рассеивается во множественности времен, шкала которых соответствует шкале рассмотренных сущностей; краткое время события, полу-долгое время конъюнктуры, большая длительность цивилизаций, очень большая длительность форм символики, на которых зиждется сам социальный статус как таковой. Эти «времена истории», по выражению Броделя, очевидно, не имеют отчетливой связи со временем действия...». ^{[1, с. 205-206]} Думается, что «время рассказа» при его последовательной интерпретации (лишенной обоснования заботы и внутри-временности, на их место подставившей эстетическую тематику выражения, трансгрессии и логики становления-субъекта и истории-субъективности), связь могло бы воссоздать. «Событие -- переменная величина интриги. … Истина состоит в том, что именно в событии коренится отличие понятия структуры, используемого историком, от понятия структуры в социологии или экономике. Для историка событие постоянно влияет на структуры изнутри. Причем двояким образом: с одной стороны, все структуры изменяются не в одном и том же ритме. Когда «разные скорости жизни» («Йcrits...», p. 73) больше не совпадают, их несогласие создает событие. … С другой стороны, историка, исследующего структуры, интересуют, в отличие от социолога, точки их разрыва, их внезапное или медленное разрушение, -- короче, перспектива их угасания». ^{[1, с. 250]} Представляется необходимым дальнейшее углубление в событие с его провоцирующим и претерпевающим субъектом (обращения), преодолевающим различие времени и структуры (парадигмы и синтагмы). Вместе с тем «точки разрыва, внезапное или медленное разрушение», восстановленное в ракурсе конечности/трансгрессии/попрания смерти смертью (но не в «бытии-к-смерти» в элитарной автономии), представляет необходимо-общую рамку «субъективности и структуры» повествования. «Именно это я и хотел доказать: квази-события, обозначающие кризисные периоды в истории идеологических систем, вписываются в квази-интриги, которые удостоверяют их повествовательный статус». ^{[1, с. 254-255]} Квази-события и квази-интриги возвращают к эвристической структуре истории, основанной квази-субъектом. Его «приращение» связано, очевидно, с дальнейшим внятием (отставленного на время) «духа», полностью поглощенного автономией души, сигнализирующей о само-бытности «дома бытия» в явленном-символе, дающем душе ориентации само-отвержения -- в само-отверженности (трансгрессии в пути следования-сюжету).