Тем не менее, внимательный анализ показывает, что, пожалуй, наиболее ясно, отчетливо и обоснованно идею возвратного механизма сознания высветил М. Хайдеггер. Такого рода возвратный механизм (по поиску фундаментальности европейского мышления) он назвал деструкцией (возвращения к истокам (началу) мышления).
Попробуем и мы вслед за Хайдеггером возвратиться к истокам европейского мышления (к родовым и философским процедурам Древней Греции), чтобы разобраться в том, все ли ресурсы задействовал немецкий мудрец ХХ в., один из самых тонких и хорошо понимающих голос греков мыслителей современности.
Уже в самом начале второй деструкции М. Хайдеггер отчетливо формулирует цель своего исследования: «... речь пойдет о начале западного мышления. Под словом «мышление здесь понимается мышление мыслителя. С давних пор это мышление называют «философией» [12, с. 19]. Немецкий мыслитель сразу ограничивает этимологические и смысловые рамки своего исследования. Ведь под указанное определение «философии» подойдут многие мыслители, стоящие у истоков восточной культуры (у истоков формирования восточного способа мышления). Но это закрытый для него ареал. Он игнорирует те области, где восточная культура пересекается с европейской, его интересуют только истоки европейской логики. По его мнению, логика восточной культуры в исследуемый им период (начиная с истоков древнегреческого мышления) не влияла на самостоятельное формирование логики европейского (философсконаучного и метафизического) мышления. Может быть, в более ранний период она и оказывала такое влияние, но это влияние находится за границами исследуемого им периода формирования древ-негреческой мысли. Родовая память европейцев восходит к древним грекам, обнаружившим «логос» и «истину». Здесь были сформированы философия (и науки), логика, здесь были истоки и начала современной европейской мысли. Более ранние формы сознания (например Пифагора) его не интересует. Ведь речь идет об истоках современной европейской мысли.
Однако тонкая интуиция, а точнее - прекрасное знание подлинного этимологического смысла изречений древних греков, позволяет немецкому философу сделать вывод: недостаточно для понимания фундаментальных вопросов обратиться к общепризнанному источнику формирования мысли греков (то есть начать родовую линию современной европейской культуры от Сократа, Платона и Аристотеля). В их творчестве мы еще не достигаем истоков «логосной» культуры. Подлинная «логосная» мысль греков является более древней и начинается там, где греки начали мыслить логически и обнаружили истину бытия мышления. Проанализировав правильность и аутентичность переводов Сократа, Платона и Аристотеля, Хайдеггер приходит к выводу, что, с одной стороны, уже в трудах первых комментаторов их творчества произошла грубая подмена сокровенных мыслей этих мыслителей, а с другой - подлинные истоки европейского мышления восходят к более ранней традиции (к таким «изначальным мыслителям», как Анаксимандр, Гераклит и Парменид, которые мыслили «в круге начал» [12, с. 20]). Как раз исследованию этой линии (второй деструкции, в нашей терминологии) и посвящен цикл его более поздних лекций, а в дальнейшем и статей, в которых он не просто обращается к сакральным «вехам» европейской культуры (Платону, Аристотелю, Ницше, Дильтею, Гуссерлю и т. д.), он, скорее, преодолевает их «историческую и фундаментальную узость», обходит их, используя механизмы родовой памяти, родового (даже национального) сознания, чтобы соскользнуть (в феноменологическом смысле) в глубины более раннего мышления, к истокам (началам) европейской «логосной» мысли, заменить историю (логического развертывания формально-метафизической мысли), закрывшую вход в подлинное мышление, экзистенциально-феноменологической деструкций (историей движений, порывов и творческих открытий мысли в новом, фундаментальном, понимании), чтобы найти источник фундаментально-онтологической мысли. Такая трансформация начала мысли, по его мнению, может позволить преодолеть регрессивные механизмы (устоявшегося и овнешненного) мышления и открыть путь к «новой логике», более продуктивной, которая поможет вывести нашу мысль по ту сторону метафизической «скуки» [15]. Как раз на этом рубеже Хайдеггер как бы разводит (демаркирует) мысль досократиков и мысль после Сократа (послесократиков, в том числе Платона и Аристотеля). По его мнению, только мысль досо- кратиков является фундаментально «чистой» настолько, что она еще не замутнена влиянием последующей «логосной» традиции, именно поэтому она явля-ется такой темной (и непонятной). «Если предположить, что слово мыслителя в своем речении отличается от языка повседневности, если вся-кое значение его речи... таит в себе... глубинный смысл, тогда сказанное Гераклитом открывает нам нечто необычное» [12, с. 25]. За темной мыслью Гераклита скрывается подлинное начало (истоки) европейского мышления. Вот правозвестие Хай-деггера.
Он прекрасно понимает, что остановить мысль (поток традиции) невозможно, но можно попытаться что-то в ней изменить, найти процедурные возможности продвижения по этой мысли в прошлое (задействовав деструктивные цепи сознания). В таком случае можем ли мы с позиций современной культуры пробраться к подлинности (аутентичному звучанию) мысли Гераклита (или других древних греков)? Хайдеггер считает это возможным. Ведь остались источники этой мысли (тексты и изречения). Проблема лишь в правильности и аутентичности их перевода и истолкования. Эту сложную задачу Хайдеггер берет на себя, стремясь вернуть досократикам подлинность их мысли (незамутненную последующими перетолко-ваниями), и обнаруживает целую систему подмен или неаутентичных (дискурсивных) перетолкований (возможно, своеобразную логику) в становлении европейской мысли. Современные мыслители (в поиске такого рода подмен) также призывали вернуться назад, но к более близкой истории (Ницше, Гегелю, Хайдеггеру, Картезию, идеям стоиков и Просвещения). И хотя эти мыслители ХХ в. (Дильтей, Адорно, Хоркхаймер, Хабермас, Делез, Шестов и др.) использовали тот же механизм обращения к исторической мысли, что и Хайдеггер, и на его основе стремились обнаружить истоки современной мысли (формула «назад к Канту» и ей подобные), Хайдеггер (на основе экзистенциальных прозрений) утверждал, что подмена произошла раньше и, проявив жесткий радикализм, призывал вернуться назад к грекам. «Изначальными мыслителями», по его мнению, являются Гераклит, Анаксимандр и Парменид.
Так Хайдеггер вступает в область «господства» подлинной греческой мысли. В размышлениях о Гераклите он пишет: «... во всей метафизике, от Платона до Ницше, господствует теологический момент, потому что в качестве причины мира не-пременно мыслится «божественное».; (и в мышлении Гераклита) «царствует близость к богам.». Однако «богиня мыслителя Гераклита (Артемида). - богиня того, что этот мыслитель должен мыслить. Отношение греков к богам, помимо прочего, есть именно знание, а не вера в смысле намеренного принятия чего-нибудь за истину на основе. авторитетного возвещения. Артемида является с факелами в обеих руках. Ее называют. светоносной; существо света. - это та ясность, которая прежде всего дает чему-то появиться и таким образом выйти из сокрытого в несокрытое. Равным образом существо «фюсис». выражается в восхождении и самораскрытии в открытое и проясненное. (свет)», («фюсис» как восхождение и сияние, явление) «коренится в одном и том же, а именно в том, что. не было продумано во всем единстве своего сущностного богатства. Мы называем это одним еще не до конца продуманным словом «просвет» [12, с. 31-35]. Уже в этом довольно яс-ном введении в мысль Гераклита Хайдеггер стремится показать, что у ее истоков греческой мысли лежит божественный свет, который вводит мысль в пространство несокрытого, явленного, и только в таком «божественном» свете начинает проявляться то, что мы называем «фю- сис» (природа), точнее, в этом свете начинает проявляться сущность природы. У истоков греческой традиции мысль открывается как светоносная, ибо открывает «природу» для себя в просвете существования (бытия) природы. Мышление и есть возможность освещать природу и в таком свете (просвете) ее показывать (раскрывать) в виде знания. Если бы не было этого божественного света, человек был бы обречен ничего не увидеть, ни-чего не раскрыть, не обнаружить то, что является (в просвете). Явленное (сущностное) открывается только в освещенном пространстве (и источник этого света - божественное). Собственно, такую иллюминативную теорию познания в дальнейшем использовали Платон и Августин, Плотин и в определенном смысле Аквинат и т. д. Итак, первая мысль греков появляется в загадочном «просвете». Источник этой мысли у Гераклита огонь (божественное). В христианской теологии «в начале было слово, и это слово был Бог». Этимологическая коннотация христианских и древнегреческих истоков мысли, похоже, идентична.
Однако Хайдеггер пытается истолковать только фактический (доступный) ему и очевидный для него материал, - слово Гераклита, которое он находит в текстах, слышит и понимает. Истоки «Библии» для него не столь очевидны и скрываются за завесой другой начальной (сокрытой) мысли. Свет «Библии» для него закрыт. Хайдеггер хорошо понимает, что «пытаясь войти в мышление Гераклита, мы вступаем на почву, поистине преисполненную опасностей... Чем глубже мыслитель, тем глубже единство помысленного им с его словом. Если в сфере сущностной истории, к каковой принадлежит и история мышления, нет ничего случайного, тогда не случайно и то своеобразие, в котором изначальное слово этого мыслителя об-ращается к нам» [12, с. 55-56]. Боясь ошибиться, Хайдеггер вступает только на хорошо известную ему почву мышления древних греков. Он не отрицает ни христианскую, ни восточную мысль, он просто в ней не уверен, он не знает ее настолько же хорошуо как древнегреческую.
Более того, он видит историю европейского мышления как история становления сущностной мысли. То есть изначально в своих размышлениях ограничивает мысль древних философов («логос- ным» пространством). Мысль о природе раскрывается в свете божественного (под руководством Богов, которые и есть источник света), и мысль, открывающаяся в таком свете, есть существенная мысль (мысль, схватывающая природу в ее сущности). Именованная мысль о природе превращается в понятое, в понятие (сущностный просвет, в котором просматривается природа). Поэтому истоки диалектического мышления Гегеля не только в диалектике Гераклита, перетолкованной достаточно превратно, но и в самом способе подачи мысли (из сущности - из понятия). Гегель лишь подвел черту под сомнениями европейских мыслителей начиная с Гераклита и Платона: понятие о вещи и есть сущность вещи (а значит нужно исследовать уже не природу, а систему сущностей, систему понятий), тем самым Гегель окончательно закрывает доступ к подлинности досократической мысли, ориентированной на приоткрывание природы в просвете бытия, который есть мышление.
В таком случае, «.как должное-быть- помысленным - раскрывается изначальным мыс-лителям...»? Что приоткрывается в их мышлении? Хайдеггер, отвечая на эти вопросы, ищет ответ у современных мыслителей. «Если Гегель и Ницше (последний, правда, в ином смысловом ракурсе) на самом деле видят в Гераклите своего великого предтечу и близкого по мысли философа, тогда можно сказать, что в XIX веке - веке торжества историографии - совершается то историческое осмысление, крайние следствия которого ощущаются до сих пор, а его еще дающая о себе знать причина, со своей стороны, достигает почти до начала западноевропейского мышления» [12, с. 62]. Немецкий философ пря-мо говорит, что даже в XIX в. мы сталкиваемся (в лице Гегеля и Ницше) с мышлением, истоки которого находятся в Древней Греции. В таком случае логично оттолкнуться от мышления наиболее ярких представителей современной западноевропейской философии и поискать сущность такого (современного) мышления у истоков. После того, как на первом этапе своего философствования Хайдеггер обнаружил причину кризиса современной философии (нехватку фундаментальности), он (уже на втором этапе) стремится раскрыть фундаментальность у ее истоков. В такого рода поиске (на такого рода пути) более поздний Хайдеггер постоянно колеблется между четким логическим (сущностным) мышлением греков и современным (уводящим в горизонт прошлого и будуще-го) экзистенциальным мышлением (с неярко выраженными контурами). Но если для первого из них прослеживается строгий фундамент, на котором возведено здание всей европейской традиции, то для второго - еще лишь проявляются неясные контуры неизвестной области мышления (с мало изученными перспективами ее изучения в рамках феноменологии и антропологии). Хайдеггер, ру-ководствуясь обеими подходами, отправляется в путь поиска их истока, так как, с одной стороны, обнаруживает огромные трещины и разрывы в классическом мышлении, с другой - ощущает невысказанность, непонятость, темноту (как у Гераклита) неклассической экзистенциальной мысли. Оба пути (подхода) ведут в своих истоках в Древнюю Грецию.
Примиряя оба пути, немецкий философ воз-вращается в «темное» (утаенное, закрытое тради-ционным классическим мышлением) прошлое и ищет их изначальность. Под изначальностью он понимает начало, исток такого (метафи-зического) способа мышления, в котором еще в концептуальной форме рождается (сущностная) европейская мысль.
Хайдеггер отмечает, что в концепции Гераклита «глубинное, существенное мышление представляет собой некое знание. сущее есть сущее благодаря тому.., что оно «есть», то есть благодаря бытию. Сущее. есть искомое.., но ищут его только в мышлении, которое ищет сущее, бытие сущего и то, что ему, этому бытию, присуще.» (вопрос) «что есть сущее?» имеет лишь одно значение - что есть бытие сущего?» [12, с. 73-80]. Однако если сущее приоткрывается в свете (истории), то не означает ли это, что в той же истории с ним может случиться и «захождение» [12, с. 75]. Скорее всего, Хайдеггер именно в таком значении слышит сущность современного мышления: отходя (удаляясь) от истоков, оно начинает заходить (утаивать, скрывать и призакрывать) подлинное (изначальное) мышление. Итак, в свете (просвете, в том числе и историческом) бытия мышление может приоткрываться и призакрываться. Закрывание любого мышления лишь вопрос времени (и истории).
Задавая вопрос о том, что есть «заходящее» - мы мыслим «мимо» речения, потому что мыслим не глубинно-существенно, а «привычно» [12, с. 75] (мыслим догматически). Но немецкий философ цепляется за эту существенность, потому что, с его точки зрения, мышление только и может быть сущностным (понятийным). Однако в таком ракурсе оно становится «привычным», опирающимся на традицию (чисто историко-философским) и за-крывающим (этой последующей историей философии как системой перетолкований) начало. Но оно может быть и глубинным, уводящим (в поиске понимания сущности) к истокам бытия. Речь в последнем случае идет «о поиске сущего из бытия» [12, с. 80], бытии как истоке (и происхождении) сущего, которое, в то же время, открывается только в мышлении (направленном на сущее) - сущностном мышлении. «Бытие есть то, из чего происходит всякое сущее» [12, с. 80]. Это и есть едва заметная особенность (тонкость) европейского мышления, которую удается уловить Хайдеггеру. Бытие раскрывает (показывает) свою сущность только в мышлении (понятийном мышлении), и соответственно, только таким образом и может быть понятым (бытие несет в себе понимание и раскрывает (приоткрывает) себя в этом понимании мышлению). Поэтому герменевтика (как искусство понимания) и феноменология (возможность зреть природу бытия) - это первичные глубинные свойства мышления, которые европейская философии обнаружила только в современности (на границе своего заката, призакрывания, который и услышали такие тонкие мыслители, как Фр. Ницше и О. Шпенглер).
Какой же самый характерный признак возмож-ности возврата к истоком мышления? Хайдеггер считает это признаком наличия бытия (и мышления, и природы). По его мнению, Аристотель (а вслед за ним и европейская культура) «мыслит бытие как нечто такое, откуда берет начало всякое сущее, и потому бытие всегда оказывается «древнее» сущего... Когда мыслитель мыслит бытие, он представляет сущее как находящееся в том, что уже было» [12, с. 80]. Итак, подлинный мыслитель обращен к бытию (то есть к прошлому сущностного мышления), или лучше сказать, к тому прошлому, когда бытие первоначально проявилось у истоков мышления, когда оно вообще проявилось в мышлении (по Хайдеггеру, в Древней Греции). Это несколько противоречит «сущности» экзистенциальной философии (которая, скорее, рассматривалась немецким мыслителем как «проективное» мышление), но проект может быть не только о будущем, но и далеком (порой забытом и заслоненном историей) прошлом. Деструкция - это и есть «проективный» взгляд на далекое прошлое нашего мышления (приближающегося в таком возвратном движении к своим истокам). Как любил говорить Хайдеггер, на этом пути мы наблюдаем «мышление мышления» (в определенном ракурсе, бытие мышления), а поиск бытия, согласно его представлений, - это путь в прошлое.
Как же в таком случае должен мыслить под-линный мыслитель? Аристотель, по Хайдеггеру, определяет такой способ мышления «как нечто такое, что по отношению к сущему уже есть, то есть как нечто такое, что «было». Этот способ мыслить бытие сущего обосновали Платон и Аристотель» [12, с. 80]. Как раз в этом месте при расшифровке того, какой способ мышления должен быть избран для установления «истины» (в месте установления «логики»), и возможны ошибки. Поздние греки и христианская традиция неправильно истолковали прозрения древних и их природную логику. Они исходили из первичного наличия именно сущего (сущности) в виде «идей», «слов», «понятий», «категорий» и т. д., тогда в начале, как указывает Хайдеггер, должно быть бытие (идей, слов, понятий, природы и т. д.). Бытие всегда предшествует мышлению и сущему. Этого не знали, это подменили и потому забыли об этой подмене греки (после Платона и Аристотеля). В этом месте подмены и возникла (вечная, от Бога) формальная логика Аристотеля, вечная логика поиска первоначал Аристотеля, вечная (божественная) геометрия Эвклида и т. д. В таком вечном «топосе» европейская мысль начала находить свое успокоение (то, что Ницше назвал «движением по лестнице вниз»).
Хайдеггер ищет подходящие для понимания метафизического мышления этимологические смыслы. Он пишет: «Выходить за пределы чего- то» и «переходить к другому» выражается греческим предлогом «мета» [12, с. 81]. Именно так был истолкован возможный путь к бытию. Ведь так просто представить природу как «сущность», открывающуюся мышлению, которое в поисках истоков природы (бытия) вынуждена выходить за пределы (мета) сущностного (в смысле природы) мышления. Тем самым обозначается разрыв в мышлении прошлого (мышлении бытия) и мышлении на пути «мета» (метафизическом), мышлении (вечного) настоящего (точнее, вечного сущего, оторванного от бытия) - на этом последнем пути возникают знания о природе ( это путь эпистем или наук, поскольку сущих много). Есть, правда, еще третий тип знания - математические идеи, которые не принадлежат ни прошлому (бытию), ни настоящему (сущему), они, скорее, вечны (кто же будет оспаривать (2+2) или геомет-рию Эвклида, или треугольник Пифагора?). Однако, как показали исследования математиков XIX в., прежде чем строить треугольник Пифагора, нужно разработать теорию бесконечно малых и теорию множеств (иначе на всех стадиях построения треугольника нас ждут противоречия).