Еще со времен античности идеальное место пребывания получило свое воплощение в образе или топосе Аркадии [Дмитриева и др., 2008, с. 144]. (Топос понимается нами как стереотипный, клишированный образ, мотив [Литературная энциклопедия …, 2001, с. 1076]). В русской литературе образ Аркадии можно обнаружить, например, в повести Н.М. Карамзина «Бедная Лиза», в идиллиях А.А. Дельвига (в первую очередь, в идиллии «Конец золотого века»), повести Н.В. Гоголя «Старосветские помещики», романе И.А. Гончарова «Обломов». Идеальное место, как правило, связывалось с лоном природы, с сельской местностью и противопоставлялось городскому образу жизни.
Однако в художественной прозе Аполлона Григорьева, известного в большей степени в качестве критика и поэта, воплощением Аркадии становится пространство города. Москву как идеальный топос можно обнаружить и в раннем очерке Григорьева 1847 года «Москва и Петербург: Заметки зеваки. 1. Вечер и ночь кочующего варяга в Москве и Петербурге», и в последнем художественном произведении Григорьева -- мемуарах «Мои литературные и нравственные скитальчества», ставших вершиной художественного творчества писателя [Егоров, 2000, с. 197]. Кроме того, зачатки аркадских образов и мотивов, которые раскроются в полной мере в мемуарах, присутствуют в рассказах «Мое знакомство с Виталиным» 1845 года и «Офелия» 1846 года, театральной рецензии «Роберт-дьявол» 1846 года и повести «Другой из многих» 1847 года.
Наша задача -- проследить причины переноса Григорьевым Аркадии в пространство города, а также выявить, вносит ли это изменения в принципы формирования образа Аркадии, установившиеся в русской литературе. В связи с тем, что Григорьев считал себя «последним русским романтиком» в эпоху господства реализма, в которую протекала его творческая деятельность (1840--1860-е годы), мы также намереваемся посредством анализа образа Аркадии показать, как в прозе Григорьева отразились черты обоих направлений. В исследовании мы используем герменевтический метод, а также возможности имманентного и сопоставительного анализа.
Степень исследованности образа Аркадии в русской литературе.
К сожалению, необходимо констатировать, что образ Аркадии в русской литературе до сих пор исследован недостаточно.
В статье Н.Д. Кочетковой 1993 года «Тема “золотого века” в литературе русского сентиментализма» [Кочеткова, 1993] прослеживается, каким образом представления об Аркадии воплощались в разных жанрах русской литературы XVIII века. Так, в похвальной оде царствующему монарху «золотым веком» провозглашалось настоящее время, в идиллии же поиски Аркадии осуществлялись в другом, далеком времени и месте. В сентиментальных путешествиях Аркадию всегда обнаруживали вне дома. Н.Д. Кочеткова отмечает, что тема «золотого века» получает развитие в русской литературе XVIII века «в связи с возникновением разного рода утопий и поисками “рая на земле”» [Кочеткова, 1993, с. 172].
Интересно, однако, что в статье Б.Ф. Егорова 1996 года «Русские утопии» [Егоров, 1996] образ Аркадии не становится предметом исследования, так как ученый посвящает свое внимание утопическим произведениям XIX века с социальной проблематикой, которая была чужда образу Аркадии.
Объяснение тому, почему Аркадия обычно не рассматривается при изучении утопий, можно найти в книге Л. Геллера и М. Нике «Утопия в России», вышедшей на русском языке в 2003 году [Геллер и др., 2003]. Образ Аркадии представляет собой природный мир, предлагающий «человеку счастье и невинность», и этим он противопоставляется утопии в собственном смысле слова, которая предполагает мир искусственный, созданный «человеком по своему плану» [Геллер и др., 2003, с. 8].
Образ Аркадии как мира естественного в русской литературе XIX века рассматривается российскими литературоведами не самостоятельно, а в качестве компонента «усадебного текста» русской литературы. Понятие «усадебного текста» было введено В.Г. Щукиным в книге 1997 года «Миф дворянского гнезда: Геокультурологическое исследование по русской классической литературе» [Щукин, 1997] и стало темой многочисленных работ, в связи с чем остановимся только на некоторых из них.
Наиболее полно этапы развития представлений об Аркадии, а также образы и мотивы, из которых строился топос Аркадии на русской почве, исследуются Е.Е. Дмитриевой и О.Н. Купцовой в монографии «жизнь усадебного мифа: утраченный и обретенный рай» [Дмитриева и др., 2008], первое издание которой появилось в 2003 году.
На Аркадию как доминанту «философии усадьбы» указывает В.А. Доманский в статье «Русская усадьба в художественной литературе XIX века: Культурологические аспекты изучения поэтики» [Доманский, 2006].
Аркадия как один из двух мифологических стереотипов (наравне с Эдемом), на основе которых создавалась русская усадебная культура, рассматривается в диссертационном исследовании М.В. Глазковой «“Усадебный текст” в русской литературе второй половины XIX века: И.А. Гончаров, И.С. Тургенев, А.А. Фет» [Глазкова, 2008].
Совершенно иная перспектива взгляда на Аркадию открывается в статье немецкого литературоведа Петера Тиргена «Образы Аркадии в русской литературе XVIII--XIX вв.» [Тирген, 2015], опубликованной на русском языке в 2015 году. Ученый не связывает Аркадию исключительно с русской усадьбой, расширяя тем самым поле исследуемых произведений. В статье выделяются три варианта русской Аркадии: идеализированный образ-клише с положительной семантикой; образ Аркадии как некогда существовавшего золотого века, ставшего в настоящем символом потери иллюзий, а также ироническое снижение образа, знаменующее его разрушение. Как констатирует П. Тирген, первый тип аркадского топоса находит свое выражение в русской литературе преимущественно в редуцированном виде: как упоминание, сравнение. При этом разрушение образа, начинающееся с его иронической интерпретации, отмечается с самого появления Аркадии на русской почве. Одной из важнейших вех разрушения образа Аркадии становится выход в 1859 году романа И. А. Гончарова «Обломов». григорьев топос проза
В названных выше работах не рассматривается образ Аркадии, который можно обнаружить в художественном творчестве Аполлона Григорьева. Образ Аркадии в художественной прозе Ап. Григорьева также не становился объектом внимания ученых, занимавшихся его творчеством, среди которых в первую очередь стоит назвать Б.Ф. Егорова, которому принадлежат биография Ап. Григорьева, вышедшая в серии «жЗЛ» [Егоров, 2000], и многочисленные издания григорьевского наследия [Григорьев, 1980; Григорьев, 1999], а также американского слависта Р. Виттакера, автора первой научной биографии Григорьева [Виттакер, 2000]. В диссертационных исследованиях последних лет, посвященных прозе Ап. Григорьева, образ Аркадии или не рассматривался вообще [Гродская, 2006], или не становился объектом пристального внимания [Ларионова, 2017].
«Родовая» Аркадия в мемуарах Ап. Григорьева.
В своих воспоминаниях Ап. Григорьев пишет, что он воспитывал в душе двойную Аркадию: «родовую» и «мечтательную» [Григорьев, 1980, с. 21]. Под «родовой» Аркадией писатель подразумевает дворянский дом на Тверской, где прошло его раннее детство: «В пять лет у меня была уже Аркадия, по которой я тосковал, потерянная Аркадия, перед которой как-то печально и серо -- именно серо казалось мне настоящее. Этой Аркадией была для меня жизнь у Тверских ворот, в доме Козина. Почему <…> пре следовала меня эта Аркадия, -- дело весьма сложное. С одной стороны, тут есть общая примета моей эпохи, с другой, коли хотите, -- дело физиологическое, родовое, семейное» [Григорьев, 1980, с. 11].
Григорьев называет свое стремление к Аркадии общей приметой эпохи, потому что считает его результатом рано развившейся рефлексии, которая, по его словам, «очень характеристична по отношению к целому нашему поколению» [Григорьев, 1980, с. 10]. Своих ровесников Григорьев определяет как поколение трансценденталистов, уточнив, что «трансцендентализм и романтизм -- были две стороны одного и того же» [Григорьев, 1980, с. 46--47]. Само обращение писателя к образу Аркадии можно объяснить близостью его мировоззрения идеалам романтиков, которые лелеяли миф о «золотом веке».
Постоянное соотнесение фактов собственной жизни с целой эпохой, со всем поколением является программным для Григорьева. В начале мемуаров писатель обозначает метод, с которым он подходит к освещению своей жизни: «Смотрю на себя как на одного из сынов известной эпохи, и, стало быть, только то, что характеризует эпоху вообще, должно войти в мои воспоминания; мое же личное войдет только в той степени, в какой оно характеризует эпоху» [Григорьев, 1980, с. 10]. Таким образом, в мемуарах находит выражение категория типического, являющаяся принципиальной для «органического взгляда», который лег в основу деятельности Ап. Григорьева как основателя «органической критики». На категориях типа и типического, как известно, строилась также поэтика «натуральной школы». Стремление следовать романтическим предпосылкам и реализация на практике реалистических принципов, характерных для своей эпохи, является главной особенностью поэтики григорьевской прозы.
Определяя тоску по Аркадии как родовую черту, Григорьев имеет в виду то, что его отцу и теткам также было суждено испытать утрату Аркадии. Их Аркадия была создана Иваном Григорьевичем, дедом Григорьева, сумевшим, благодаря рвению на чиновническом поприще, выслужить дворянство и приобрести два дома на Малой Дмитровке. «Аркадия богатой жизни», где прошло детство отца и теток Григорьева, закончилась для них вместе с московским пожаром 1812 года, превратившем оба дома в руины. Чувство тоски по утерянной Аркадии Григорьев перенял от своей старшей тетки, «натуры в высшей степени мечтательной и экзальтированной» [Григорьев, 1980, с. 11], также являвшейся «лицом довольно типическим» [Григорьев, 1980, с. 14] и оказывавшей сильное влияние на будущего писателя. «Ребенком я отдавался ее рассказам, ее мечтам о фантастическом золотом веке, даже ее несбыточным, но упорным надеждам на непременный возврат этого золотого века для нашей семьи», -- отмечал Григорьев [Григорьев, 1980, с. 14].
Однако если для тетки Аркадия была связана с жизнью на Дмитровке, то у Ап. Григорьева Аркадией стала жизнь на Тверской, откуда он вместе с родителями переехал в пятилетнем возрасте в Замоскворечье. Именно благодаря утрате эта жизнь и трансформировалась для Григорьева в Аркадию, которую он назвал «родовой».
«Мечтательная» Аркадия в мемуарах Ап. Григорьева.
«Мечтательная» Аркадия Григорьева была локализована в Замоскворечье. Ее зарождению способствовала не только привязанность к месту, как в случае с «родовой» Аркадией, но и зачарованность народной жизнью, возникшая благодаря Замоскворечью. Если Тверская, где изначально жил Григорьев, была самым фешенебельным районом города, где проживали аристократы, то Замоскворечье, раскинувшееся на юг от Кремля и отделенное от центра города Москвой-рекой, считалось окраиной. В Замоскворечье проживали в основном купцы, мещане и чиновники. По словам Григорьева, в слободах Замоскворечья «уходила из-под влияния административного уровня и <…> сосредоточивалась упрямо старая жизнь» [Григорьев, 1980, с. 8]. Географическая изолированность Замоскворечья обеспечивала следование в быту традициям, усвоенным от предшествующих поколений, чего нельзя было наблюдать в дворянском сословии. Связь с прошлым станет для Григорьева ключевым признаком категории народности, которая являлась основополагающей для идейного направления «молодой редакции» журнала «Москвитянин», где Григорьев играл одну из лидирующих ролей, а также для разработанной им впоследствии «органической критики» и возникшего из нее мировоззрения почвенничества [Микитюк, 2010, с. 24, 27--29]. «Мечтательная» Аркадия поспособствует тому, что Григорьев в отличие от славянофилов включит в понятие «народ» не только крестьянство, но также мещанство и купечество.
Однако в детские годы, описанные в мемуарах, контакты Григорьева с народом ограничивались общением с дворовыми, благодаря которым он приобщился к миру народных песен и преданий: «Суеверия и предания окружали мое детство, как детство всякого <…> барчонка, окруженного <…> дворней и по временам совершенно ей предоставляемого. Дворня <…> была вся из деревни, и с ней я пережил весь тот мир, который с действительным мастерством передал Гончаров в “Сне Обломова”» [Григорьев, 1980, с. 15]. Интерес к песенной культуре впоследствии выразился у Григорьева в «насаждении культа русского фольклора» [Виттакер, 2000, с. 113] среди членов «молодой редакции» «Москвитянина».
Григорьев и сам считает, что истоки своего мировоззрения следует видеть в том, где и как проходило его детство, -- в этом можно усматривать приверженность идее типично реалистической детерминированности характера героя средой, которая его окружает: «Воскормило меня, возлелеяло Замоскворечье. Не без намерения напираю я на этот местный факт моей личной жизни. Быть может, силе первоначальных впечатлений обязан я развязкою умственного и нравственного процесса, совершившегося со мною, поворотом к горячему благоговению перед земскою, народною жизнью» [Григорьев, 1980, с. 10].
Таким образом, «мечтательная» Аркадия приобретает у Григорьева два измерения: личное (биографическое) и идейное (идеологическое). Несмотря на их тесную переплетенность друг с другом, постараемся рассмотреть, как реализуется каждое из них.
Замоскворечье как биографический идеальный топос.
Если рассматривать Замоскворечье как личную «мечтательную» Аркадию Григорьева, мы обнаружим, что конструируется она по правилам, свойственным «усадебной Аркадии», несмотря на свою локализованность в городе. Основными элементами личной «мечтательной» Аркадии у Григорьева становятся старый дом и сад.
Как пишет Е.Е. Дмитриева в книге «жизнь усадебного мифа: утраченный и обретенный рай», «в литературных текстах <…> XIX в. усадебный дом, как правило, фигурирует как дом “старый” и “старинный”, что <…> можно рассматривать как своеобразную мифологему» [Дмитриева и др., 2008, с. 181]. Описывая дом, образ которого стал одним из импульсов, способствовавших формированию личной «мечтательной» Аркадии, Григорьев подчеркивает его ветхость: «Как теперь видится мне мрачный и ветхий дом с мезонином, полиняло-желтого цвета, с неизбежными алебастровыми украшениями на фасаде и чуть ли даже не с какими-то зверями на плачевно-старых воротах, <…> дом с дворянской амбицией, дом, в котором началось мое сознательное детство. Два таких дома стояли рядом, и некогда оба принадлежали одному дворянскому семейству <…>. Оба дома <…> стояли какими-то хмурыми гуляками, запущенными или запустившими себя с горя, в ряду других, крепко сколоченных и хозяйственно глядевших купеческих домов с высокими воротами и заборами. Уныло кивал им симпатически только каменный дом с полуобвалившимися колоннами на конце переулка, дом тоже дворянский и значительно более дворянский» [Григорьев, 1980, с. 21].