Природа, я знаю, ты тайны хранишь
Под пестрой своею завесой;
На наши вопросы упорно молчишь,
Да мы не нарушим святыни [2, с. 301].
Автор использует в элегии свои излюбленные поэтические образы природной ойкумены, почерпнутые из немецкой и русской романтической лирики: ручьи, гром, леса, ветер, небеса, лазурь, горы, океан. Все они в совокупности дают обобщенное представление о животворящей силе природного космоса, а сама Природа в тексте обозначается как имя собственное. Мотив бессмертия природы, выраженный имплицитно в лирическом тексте, легко реконструировать, восстановив первоначальную (ритуальную) семантику поэтической лексемы «урна». В последней строфе лирический герой, охваченный жаждой познания невыразимого, восклицает:
О, дай мне проникнуть в волшебный твой мир -
В мечтаниях часто он снится -
И жадно из урны волшебной твоей
Источника знаний напиться [2, с. 302].
В истории мировой культуры урна или саркофаг не только являлись необходимым элементом упокоения человека, но и были материальным выражением важной магической функции - обеспечения бессмертия: «Что же касается гробницы, этого последнего приюта усопшего, то она может иметь форму дома или быть подобием дома или самого человеческого тела. Важно было, чтобы с помощью гробницы или урны умерший мог снова стать частью действительности и продолжать, таким образом, свое существование» [10, с. 57-58]. Следовательно, данное стихотворение мы вправе толковать как стремление лирического героя к постижению тайны бессмертия, которая, в свою очередь, наиболее тонко сокрыта в многоликой и вечно подвижной Природе.
В элегии «Тучи грозные покрыли» (1836) Аксаков воплощает характерное для философской лирики славянофилов стремление изображать бытие человеческой души в синтезе с жизнью природы. В первых строфах элегии картины предгрозового напряжения и сгущающихся туч метафорически соотносятся с постигнувшими лирического героя невзгодами и трудностями. Ритмико-мелодический рисунок с преобладанием сонорных звуков в лирическом тексте создает взволнованную интонацию, отражает рефлексирующую сторону духа. Ощущение неминуемой опасности реализуется через контрастные образы, выражающие противостояние светлых (космических) и темных (хаотических) начал:
Тучи грозные покрыли
Небосклон лазурный мой,
Солнце в мраке потопили,
В недрах громы затаили
И повисли надо мной [2, с. 330].
Славянофил наделяет природные стихии непогоды экспрессивно-оценочными эпитетами, что оттеняет их губительную силу: «тучи грозные», «буря страшная», «ветр могучий». Мотив смерти («Смерть скрывается…») начинает звучать в элегии со второй строфы, подготавливая лирический конфликт. Образ «громоносной стрелы» аллегорически указывает на Божий суд. В книге Иова гром отсылает к образу Всевышнего, раскрывая его величие и силу: «<…> гремит Он гласом величества своего и не останавливает его, когда голос его услышан» (Иов. 37: 4). Художественная картина мира у Аксакова близка натурфилософии Тютчева. Образы лазурного небосклона, солнца воплощают радость земного бытия. Вторжение хаотических сил (тучи, гром, ветер) символизирует дисгармонию в природе и внутреннем мире лирического героя. Обретение желанного покоя и гармонии становится возможным через очищение страданием. Доминантным в элегии выступает мотив очистительной грозы, которая возвращает в обновленный природный микрокосмос умиротворение и тишину. Уходу из земной жизни сопутствует уверенность в бессмертии души. Натурфилософский пейзаж служит онтологическим фоном для раскрытия единства человеческого и природного миров. Схожим образом преображение природы после бури раскрыто в поэзии Пушкина («Туча», 1835):
В элегии «Тучи грозные покрыли» славянофилом реализуется идея тождества микрокосмоса души и природного универсума. Здесь, как и в большинстве натурфилософских элегий Аксакова, характерны интенции к заключению малого в бесконечном, взаимодействию локального с вселенским. Индивидуальный мир лирического героя созвучен космическому мирозданию, в котором природа предстает магическим медиатором.
Аксаков в ранний период творчества гармонично соединил в лирике натурфилософскую и пантеистическую образность, которая воплощает его поэтическую концепцию космизма.
Элегия Аксакова «Стремление» (Из Ветцеля) (1839) представляет собой пример сочетания романтических мотивов и образов, натурфилософской тематики и христианской символики. Заявленный подзаголовок ориентирует на идейно-художественную близость славянофила эстетическим традициям немецкого романтизма. Ф.Г. Ветцель (1779-1819) был известным западноевропейским романтиком.
Русский поэт в этой элегии фокусирует магистральные для своей ранней лирики образы соловья, водного потока, звезд. Типично романтическое видение необъяснимого и незримого Идеала в синтезе с иррациональной природой самого стремления находит поэтическую реализацию в метафоре огненного пламени как борения духа:
Огнем к тебе горит мой дух;
Твой образ носится вокруг.
Куда ни йду я - ты со мной,
То с наслажденьем, то с тоской [2, с. 371].
Обращение лирического героя к предполагаемому адресату так и не находит конкретного обозначения последнего.
Аксаков использует формы 2 л. ед. ч. (ты, тебе), что позволяет говорить о семантической вариативности образа адресата и его символической (максимально многозначной) глубине. Закономерность введения такого приема диктуется авторским замыслом - передать неуловимую и сложную в своей диалектичности чувственную основу поэтического вдохновения. Мотив горения духа также предполагает отсылки к христианской метафизике. Лирический герой восхищается мирозданием, верит в торжество любви и красоты.
В элегии развиваются лирические ситуации молитвенного преображения и предстояния человека Богу и Природе. Яркие колористические и акустические образы символизируют в элегии проникнутость всего бытия светом Божьей красоты:
Сияют звезды в небесах -
Какой огонь в твоих глазах!
Благоуханья ночь полна -
Твое дыханье пьет она [2, с. 371].
художественный лирический элегия
Осознание присутствия Господа в каждой частице природного космоса порождает желание лирического героя слиться со всеми стихиями.
Данная элегия на идейно-тематическом уровне перекликается с медитацией «Фантазия» (1834). Единение человека с природой можно считать лейтмотивом ранней натурфилософской поэзии Аксакова. В элегии «Стремление» момент наивысшего блаженства личности совершается через соединение с космосом. Происходит преодоление сдерживающих свободу духа рубежей между имманентным и трансцендентным мирами:
И, в упоеньи, из себя
Во все переливаюсь я.
Живу ли я, дышу ли я?
Я все люблю, и нет меня [2, с. 372].
Путь к идеалу представлен как метафорическое слияние двух стихий - водной и огненной. Аксаков прибегает к развернутому олицетворению. Лирический герой отождествляет себя с морским началом, а божественный лик проступает в сиянии дневного солнца. В элегии обилие повторов упорядочивает ритмико-мелодический рисунок:
Я - сине море, мнится мне,
Ты солнцем светишь в вышине,
И все вперед, вперед, грядой,
Валы идут к тебе одной [2, с. 372].
В элегии «Стремление» последовательно развивается тема бессмертия души и всего живого в мире. В данном лирическом тексте Аксаков воплотил на основе приемов поэтики романтизма и русской философской поэзии (в частности, Тютчева) особый соборный взгляд на сотворчество божественного, природного и человеческого начал в мироздании.
Таким образом, художественное своеобразие натурфилософских элегий Аксакова обусловлено следующими аспектами. Характерными особенностями поэтического мировоззрения славянофила выступают: стремление к универсальности, соборности, диалектичности, космизму и протеизму. Элегии Аксакова наследуют поэтические приемы и метафорику русского и немецкого романтизма, поэтов-любомудров. Хронотоп в натурфилософских элегиях славянофила отмечен движением от малых, зримых границ (души, земного мира) к вселенским пределам (Космос, небесная сфера). В «элегиях-воспоминаниях» пейзажный фон составляет значимый элемент в целостной структуре произведений и служит для осуществления идеи синтеза микро- и макрокосмоса.
На формально-содержательном уровне для элегического наследия Аксакова существенно стремление сопрягать различные культурные контексты (мифопоэтический, христианский, романтический), что, в свою очередь, формирует самобытную художественную картину мира.
Библиографический список
художественный лирический элегия
1.Машинский, С.И. К.С. Аксаков / С.И. Машинский // Поэты кружка Н.В. Станкевича. - М. ; Л. : Советский писатель, 1964. - С. 281-288.
2.Поэты кружка Н.В. Станкевича / гл. ред. В.Н. Орлов. - М. ; Л. : Советский писатель, 1964. - 616 с.
3.Шиллер, Ф. Собрание сочинений : В 4 т. / Ф. Шиллер ; под ред. С.А. Венгерова. - СПб. : Издание акц. общ. Брокгауз - Ефрон, 1901. - Т. 1. - 479 с.
4.Философский энциклопедический словарь / гл. ред. Л.Ф. Ильичев, П.Н. Федосеев, С.М. Ковалев, В.Г. Панов. - М. : Советская энциклопедия, 1983. - 840 с.
5.Эткинд, Е.Г. Поэзия Эвариста Парни / Е.Г. Эткинд // Эварист Парни. Война богов. - Л. : Наука, Литературные памятники, 1970. - С. 182-227.
6.Веневитинов, Д.В. Стихотворения. Проза / Д.В. Веневитинов. - М. : Наука, Литературные памятники, 1980. - 608 с.
7.Славянские древности : этнолингвистич. словарь : В 5 т. / под ред. Н.И. Толстого. - М. : Институт славяноведения и балканистики РАН, Международные отношения, 1995. - Т. 1. - 584 с.
8.Анненкова, Е.И. Аксаковы / Е.И. Анненкова. - СПб. : Наука, 1998. - 366 с.
9.Козлов, И.И. Полное собрание сочинений / И.И. Козлов. - СПб. : Издание А.Ф. Маркса, 1892. - 344 с.
10.Арган, Дж.К. История итальянского искусства : В 2 т. / Дж.К. Арган. - М. : Радуга, 1990. - Т. 1. - 319 с.
11.Пушкин, А.С. Полное собрание сочинений : В 17 т. / А.С. Пушкин. - М. : Воскресенье, 1995. - Т. 3. - Кн. 1. - 635 с.