свою "Фелицу" и за переложение псалма "Властителям и судиям"(13). В то время как и долго еще спустя, были тупоумные и злонамеренные люди, которые во всяком литературном обличении, особенно если оно немножко резко, искали каких-то намеков, вредных мыслей, указаний на себя и на своих знакомых. Против таких злонамеренных тупоумцев вооружается Новиков всей силою своей логики в одной из статей "Живописца". Смысл этой длинной статьи таков. Непонятно, как могут быть люди — тупые и бессовестные настолько, чтобы решаться высказывать свое неудовольствие по поводу статей, в которых представляются дурные помещики и вообще дворяне. Неужели они не видят, что своим неудовольствием только доказывают, что узнали самих себя в этих изображениях? Но они говорят, что вступаются за честь дворянского сословия. Это еще хуже, ещенелепее. Если изображение жестокости, невежества, глупой спеси помещика оскорбляет честь дворянского сословия, то, видно, оно поставляет свою честь и преимущества в возможностисовершать, безстрахасуда и обличения, всякие жестокости, насилия, дурачества и т. п. Можно бы еще нападать на меня, говорит "Живописец", если бы я лгал. Но — "кто не согласится, что есть дворяне, подобные описанному? Кто посмеет утверждать, что сие злоупотребление не достойно осмеяния? И кто скажет, что худое рачение помещиков о крестьянах не наносит вреда всему государству?". Если же это так, то можно ли человеку, имеющему здравый смысл и хоть сколько-нибудь честности и благородства, обижаться правдивым представлением всего, что есть? "Пусть скажут господа критики, кто больше оскорбляет почтенный дворянский корпус, я еще важнее скажу: кто делает стыд человечеству: дворяне ли, преимущество свое во зло употребляющие, или сатира на них?" В заключение говорится, что некоторые порицали листки "Живописца" "по слепому пристрастию ко преимуществу дворянскому" и утверждали, что хотя некоторые дворяне и имеют слабость забывать честь и человечество, однако ж будто они, яко благорожденные люди, от порицания всегда должны быть свободны, и что будто точно о крестьянах сказано: "Накажу их жезлом беззакония..." И подлинно, они часто наказываются беззаконием. "Но со стороны людей порядочных, коль чудно и странно,— замечает Новиков,— защищать упорно такое преимущество, которым сами они и все честные и добросердечные дворяне никогда не пользуются!" (см. "Живописец", изд. 5, стр. 76—77).
Так говорил "Живописец", и после такойего защиты можно, кажется, приводить описанные им явления — как несомненно существовавшие. Не можем сказать, как долго продолжались те мнения и тот образ действий помещиков, о котором он упоминает, потому что, по несчастью, голос обиженных сатирою тупоумцев успел заглушить голос правды, и скоро сам Новиков в своей сатире пустился в ту же мелочь, какой занимались и другие. С тех пор с лишком полвека нужно было, чтобы русская литература и в особенности сатира — могли убедить "знатных господ", как выражался "Живописец", в своей благонамеренности, правдивости и пользе. В недавнее время они еще существовали: на них жаловался и над ними смеялся Гоголь. Существуют, конечно, и в наше время такие невежественные противники литературы, которые желали бы запретить все, что хоть сколько-нибудь резко и колко. Но теперь такие запретители встречаются уже общим презрением и изумлением; общество смотрит на них как на что-то необычайное, едва веря возможности их существования. И если бы в наше время нашлись люди, полагающие, что теперь нельзя печатать, например, того, что, например, печатал Новиков в пяти изданиях своего "Живописца" {Не следует, впрочем, думать, чтобы "Живописец" был уж очень распространен, при своих пяти изданиях; в те времена книги, на расход которых сильно рассчитывали, печатались в числе двухсот экземпляров, о чем упоминает сам Новиков. От этого малого круга действия сатира Новикова, несмотря на свою живость и смелость, мало имела влияния. Она могла поддерживаться только покровительством государыни, служа как бы отголоском ее просвещенных мнений и намерений. Но как скоро Новиков лишился этой поддержки, и сатира его не могла удержаться в своем независимом твердом положении: она скоро измельчала. Впрочем, силы у нее не могло быть и в цветущее ее время, и к ней справедливо приложить то, что писал к "Живописцу" один раздраженный приказный (стр. 109): "Мне кажется, брат, что ты похож на постельнуюженымоей собачку, котораябрешет навсех и никогоне кусает, а етоназываетсябрехатьнаветер. По-нашему, колибрехнуть, так уж и укусить, да и так укусить, чтобыбольно да и больно было. Да на ето есть другие собаки. А постельным хотя и дана воля брехать на всех, только
никто их не боится".}, то все, кажется, с горьким недоумением обратились бы на них и стали показывать пальцами, спрашиваядругдруга: правдали? правдали? Неужелиэто правда?
Читатель извинит нас за длинное отступление, относящееся к Новикову и его сатире. Мы должны были его сделать для того, чтобы оправдать себя в том, что обращаемся к сатирическим изображениям, как будто к фактическим данным. Теперь, объяснивши, в чем дело, приведем несколько выписок из "Живописца" и "Трутня" в подтверждение той же мысли, что произвол и своекорыстные расчеты были весьма обыкновенным явлением в отношениях старинных помещиков к крестьянам. Вот, например, отрывок из письмаодногопомещика издеревни к сыну ("Живоп.", ч. I, стр. 80—90):
Меня отрешили от дел за взятки: процентов больших не бери! Так от чего же разбогатеть? ведь не всякому бог клад дает. А с мужиков ты хоть кожу сдери, так не много прибыли. Я, кажется-таки, и так не плошаю, дачто ты изволишьсделать? Пятьднейходятонинамоюработу, дамноголи в пять днейсделают? Секу их нещадно, а все прибыли нет; год от году все больше нищают мужики: господь на нас прогневался!.. Приехал к нам сосед Брюжжалов и привез с собою какие-то печатные листочки, и, будучи у меня, читал их...
Чтоэто заЖивописецтакойу васпроявился? какой-нибудьнемец, а православныйэтогоне написалбы.
Говорит, что помещики мучат крестьян, и называет их тиранами; а того, проклятой, и не знает, что в старину тираны бывали некрещеные и мучили святых. А наши мужики ведь не святые, как же нам быть тиранами?.. Изволит умничать, что мужики бедны: этакая беда! неужто хочет он, чтоб мужики богатели, а мы бы, дворяне, скудели! Да этого и господь не приказал: кому-нибудь одному богатому быть надобно, — либо помещику, либо крестьянину: ведь не всем старцам в игумнах быть. Да на то они и крестьяне: его такое и дело, что работай без отдыху. Дай-ко им волю, так они и неведь что затеют. Вот те на! до чего дожили! Только я на это смотреть не буду. Ври себе он, что хочет, а я знаю, что с мужиками делать... Кабы я был большим боярином, так управил бы его в Сибирь. Этакие люди — за себя не вступятся! Ведь и бояре с мужиками-тосвоимипоступаютнепо-немецки, а всётак также, по-русски, иих крестьянене богатеенаших. Да что уж и говорить! И они свихнулись! Недалеко от меня деревня Григорья Григорьевича Орлова; так, знаешь ли, по чему он с них берет? Стыдно и сказать: по полтора рубля с души! А угодьев-та сколько! И мужикикакиебогатые! живутсебе да и годкинемают, богатее иного дворянина. Ну, а ты рассуди сам, какая ему от этогоприбыль, что мужики богаты? Кабыперетаскал в свой карман, так это бы получшебыло. Этакой ум!.. То-то ни к рукам этакое добро досталось! Кабы эта деревня была моя, так бы я по тридцати рублей с них брал, да и тут бы их в мир еще не пустил. Только что мужиков балуют. Эх, перевелись-ста старые наши большиебояре: то-тобылилюди,— нетолькочто сосвоих, да и счужихкожидрали.
Втом же письме к сыну рассудительный папенька извещает, что его собаку Налетку укусила другая, бешеная собака и что людям за это досталось хорошо. "Сидоровна твоя (мать) всем кожу спустила. То-то проказница! Я за то ее и люблю, что уж коли примется сечь, так отделает!" О самом сынке батюшка вспоминает такие приятные вещи. Помнишь ли, говорит, как ты в молодых летах забавлялся: "вешивал собак на сучьях, которые худо гонялись за зайцами, и секал охотников за то, когда собаки их перегоняли твоих. Куда какой ты был проказник смолоду! Как, бывало, примешься пороть людей, так пойдет крик такой
ихлопанье, как будто за уголовье в застенке секут. Таки, бывало, животики надорвешь от смеха. Молись, другмой, богу, ничего, правдусказать, умау тебядовольно, можновек прожить"! (стр. 24).
Втаком же роде находим мы в "Трутне" "Отписку старосты Андрюшки" и приказ барина, в ответ на отписку. Староста доносит о сборе оброка с крестьян и извиняет недоимкитем, что "крестьяне скудны, взять негде нынешним годом, хлеб не родился, насилу могли семена в гумны собрать, да бог посетил нас скотским падением". Затем уведомляет, что неплательщиков, "по указу твоему господскому, сек нещадно",
но что они все-таки денег не дали, потому что взять негде. Далее дело идет о Филатке, за которым числятся недоимки, потому что он сам хворал все лето и старший сын у него умер, а остались малые ребятишки. Две клети у него проданы для уплаты недоимки, лошади пали, одну корову продали, а другую оставили пока для ребятишек. "Миром сказали: буде ты его в том не простишь, то они за ту корову деньги отдадут, а ребятишекпоморить и его вконец разоритьне хотят". Плохоуже и то, теперь без лошади никудане годится: господских работ исправлять не может. Далее идет речь о том, что крестьян соседи обижают, что им оброк тяжел, чтостаростакаждоевоскресеньесборделает и неплательщиковсечет нещадно, но что толку от этого нет вовсе. Потом староста уведомляет о хозяйственных распоряжениях: лесу господского продано крестьянам на дрова на семьрублей сполтиной, да на две избы, по пяти рублей за избу, да с Антошки взято пять рублей за то, что осмелился назвать барина в челобитной отцом, а не господином. "И он на сходе высечен. Он сказал: я-де это сказал с глупости,— и напредки он тебя, государя, отцом называть не будет". В ответ на эту отписку, в одном из следующих листов "Трутня" (стр. 236 и след.) помещена "Копия с помещичьего указа — человеку нашему Семену Григорьеву", который посылается в деревню для ревизии. Вотнекоторыестатьиуказа:
1)Проездотсюда додеревеньнаших и оттудаобратноиметьнасчетстаростыАндреяЛазарева.
2)Приехав туда, старосту при собрании всех крестьян высечь нещадно за то, что он за крестьянами имел худое смотрение и запускал оброк в недоимку, и после из старост его сменить; а сверх того взыскать с него штрафусторублей.
3)Сыскать в самую истинную правду, как староста и за какие взятки нас оболгал (обманул) ложным доносом. Затопреждевсегоего высечь, апотомначинатьследствиемпорученноетебе дело.
6)И как нет сомнения, что староста донос учинил ложный, то за оное перевесть его к нам на житье в село **; будеже он за дальным расстоянием перевозиться и разорять себяне похочет, то взыскать с него за оное ещепятьдесятрублей...
8)Крестьян в разделе земли по просьбе их поровнять по твоему благорассуждсншо; но притом, однако ж, объявить им, что сбавки с них оброку не будет и чтобы они, не делая никаких отговорок, платили бездоимочно; неплательщиковже присобраниивсехкрестьянсечьнещадно.
9)Объявитьвсемкрестьянам, что кбудущемуразмежеваниюземельпотребно взять выпись; и для того на оноесобратьтебе сокрестьян, сколькопотребнобудетна взятьевыписи.
10)В начавшийся рекрутской набор с наших деревень рекрута не ставить: ибо здесь на них поставлен в рекруты Гришка Федоров, за чиненные им неоднократно пьянства и воровство, вместо наказания, а со крестьян запоставкутогорекрутасобратьпо дварубля сдуши...
12)По просьбе крестьян у Филатки корову оставить, а взыскать за нее деньги с них; а чтобы они и впредь таким ленивцам потачки не делали, то купить Филатке лошадь на мирские деньги; а Филатке объявить, чтобыонвпредьпустымисвоимичелобитнымине утруждал иплатилбыоброкбездоимочно.
13)Старосту выбрать миром и подтвердить ему, чтобы он о сборе оброчных денег имел неусыпное попечение и неплательщиков бы сек нещадно; буде же какие впредь явятся недоимки, то оное взыскано будетвсе со старосты...
16)По исправлении всего вышеписанного ехать тебе обратно; а старосте накрепко приказать неусыпное иметьпопечение осбореоброчныхденег.
Если это письмо вымышлено, то, нужно признаться, оно вымышлено с большим талантом и знанием дела и недостатков того времени. Как ярко проглядывает здесь старинный произвол помещичьей власти, не имеющей в виду ничего, кроме собственного обогащения! Как сильно и ярко выражается полное, невежественное пренебрежение ко всем человеческим правам и требованиям крестьян! И все это без ожесточения, беззлобы, асовершенноспокойно: внушитьим, чтобыплатили; ане станутплатить — так сечь нещадно! Переселитьего в отдаленноесело; а не захочет разоряться — так взять с него пятьдесят рублей! И замечательно, что, не умея сам определить границ своих прав в отношении к крестьянам, сам не зная меры своемупроизволу, помещикпередает тот же произвол и человеку своему. "Поровняй, говорит, их по твоему благорассуждению, возьми с них, сколько потребно будет", т. е. сколько тебе покажется нужным. Тут уже "человек" Семен Григорьев получил участие в интересах своего господина и вследствие того получает такую же произвольную власть. Этот простор произвола, грубого и невежественного, виден почти во всех типах больших господ прошедшего столетия, сохраненных воспоминаниями современников или литературными созданиями. В "Детских годах" мы видим две такие личности, кроме старика Багрова, который тут также является ссвоимобычнымхарактером.
Важное место в воспоминаниях г. Аксакова занимает Прасковья Ивановна Куролесова, его двоюродная бабушка. Это была женщина, много испытавшая на своемвеку, имевшаядоброесердце и светлый взгляд на вещи. Она хотела, между прочим, чтобы мужики ее были богаты. Но при всем том и она избаловалась от постоянной раболепной покорности всех окружающих. Вся цель жизни определилась для нее тем, чтобы ничем не озабочивать себя и не иметь никаких преград для своих желаний, Поэтому она поручила все управление крестьянами Михайлушке, хотя и знала, что он плут. Главное для нее было то, чтоб ее ничем не беспокоили; с Михайлушкой она этого достигала, и с нее было довольно. Многочисленная дворня ее была безобразно избалована и безнравственна; она не хотела ничего замечать. Если же как-нибудь случайно наткнется она на пьяного лакея или кого-нибудь дворового, то сейчас прикажет Михайлушке отдать виновного в солдаты; не годится — спустить в крестьяне. Заметит нескромность поведения в женском поле
— опять прикажет отослать такую-то в дальнюю деревню ходить за скотиной и потом отдать за крестьянина.
"Но,— замечает г. Аксаков в своих записках,— для того чтобы могли случиться такие строгие и возмутительные наказания, надобно было самой барыне нечаянно наткнуться, так сказать, на виноватого иливиноватую. А какэто бывалооченьредко, то все вокругнее утопало в беспутстве, потому что она ничего незнала иоченьнелюбила, чтобговорилией очем-нибудьподобном"
(стр. 314) Привычканичемне стеснять себя, ничего не делать для общества, а, напротив, требовать, чтобы другие всё делали для нее, постоянно выражается во всех поступках Прасковьи Ивановны; гостями своими она забавляется, как ей вздумается, или ругает их в глаза, если захочет; от родных своих она требует повиновения и никогда не встречает противоречия, даже в самых важных случаях. Так, Алексея Степаныча Багрова, гостившего у ней, она не хотела отпустить к умирающей матери, сказавши, что "вздор! она еще не так слаба"; — и Алексей Степаныч не смел ее ослушаться, пробыл у нее лишнее время и не застал в живых матери. Так, она не захотела, чтобы дети обедали с большими, и Софья Николаевна, никогда не обедавшая врозь с своим милым Сережей, не смела даже заикнуться о том, чтобы посадить детей за общий стол. Неограниченный произвол с одной стороны и полное безгласие — с другой развивались в ужасающих размерах среди этой беззаботной, пышной жизни на трудовые крестьянские гроши. Даже в тех поступках, которые происходили просто от радушия, веселости, от доброты сердца, наконец,— и в них этот грубый произвол, это незнание меры своеволию в обхождении с людьми, которых и за людей не считали, выглядывает подобно безобразному пятну на хорошей картине. В воспоминаниях г. Аксакова находим мы, междупрочим, изображение сцен такого рода. Между гостями Прасковьи Ивановны бывал часто Александр Михайлович Карамзин, которого все называли богатырем за его огромный рост и необыкновенную силу. "Однажды, в припадке веселости, схватил он толстую и высокую Дарью Васильевну (приживалку Прасковьи
Ивановны) и начал метать ею, как ружьем, солдатский артикул. Отчаянный крик испуганной старухи, у которой свалился платок и волосник с головы и седые косы растрепались по плечам, поднял из-за карт всех гостей, и долго общий хохот раздавался по всему дому" (стр. 426). Эти добрые, благородные люди, гости Прасковьи Ивановны, могли смеяться, смотря на такую сцену! Да отчего же им было и не смеяться, когда они тысячу раз видали сцены гораздо посерьезнее? "Но мне жалко было бедную Дарью Васильевну",— прибавь ляет г. Аксаков, и, разумеется, как всегда, непосредственное чувство ребенка, еще чистого и неиспорченного, служит и здесьгорькоюуликоювзрослым.
Другая из личностей, упоминаемая г. Аксаковым и относящаяся к тому же разряду, о котором мы говорили выше, есть богатый помещик Д., употребивший свое богатство очень хорошо: на оранжереи, мраморы, статуи, оркестр, удивительных заморских свиней, величиною с корову, и т. п. Мать Сережи отозвалась о Д., что он человек добрый. То же самое говорил о нем и один из крестьян, который, между прочим, вотчто рассказывал онем:
"Когда умерла одна из свиней (которых было две у Д.),— то-то горе-то у нас было, — говорил мужик. — Барин у нас, дай ему бог много лет здравствовать, добрый, милостивый, до всякого скота жалостливый, так печаловался, что уехал из Никольского: уж и мы ему не взмилились. Оно и точно так: нас-то у него много, а чушек-то всего было две, и те из-за моря, а мы — доморощина. А добрый был барин, уж сказать нельзя, какой добрый; да и затейник! У нас на выезде из села было два колодца: вода преотменная, родниковая, холодная. Мужички, выезжая наполе, вавсегдаею пользовались. Так он приказал над каждым колодцем по деревянной девке поставить, как есть — одетые в кумачные сарафаны, подпоясаны золотым позументом, только босые; одной ногой стоит на колодце, а другую подняла, ровно прыгнуть хочет. Ну, всяк, кто ни едет, и конный, и пеший, остановится и заглядится. Только крестьяне-то воду из колодцев брать перестали: говорят, чтонепригоже!" (стр. 474).
Видите, как прихотливая затея тогдашнего богатого помещика, затея самая невинная и добродушная, выказывает, однако, полное неуважение обычаев, взглядов и нужд его крестьян. Ему нет нужды, что его деревянные нимфы лишают крестьян воды; зато проезжие останавливаются и дивятся! Это такая же невинная штучка, как выкидывание артикула посредством Дарьи Васильевны. В этом же роде были и затеи старика Багрова, когда он был в хорошем расположении духа. Он после ужина заставлял, например, двух слуг своих, Мазана и Танайченка, драться на кулачки: и бороться. При этом он сам, смеха ради, их поддразнивал до того, что они не шутя начинали колотить друг друга и даже вцеплялись друг другу в волосы. Такая забава действительно не должна была казаться дикою и безнравственною тому человеку, в котором считалось большою милостью, когда он, будучи в хорошем расположении духа, позволил мужику "жениться, не дожидаясьзимнеговремени, ине натойдевке, которуюназначилсам" ("Сем. хр.", стр. 43).
Само собою разумеется, что многое из того, что нам кажется теперь бесчеловечным и безнравственным, происходило и от общей тому времени недостаточности здравых понятий обо всем на свете. Сближение с Европою для многих важных бояр послужило только средством получать из-за границы более предметов, служащих к роскошной жизни, а роскошь бым" причиною многих безнравственных поступков. Князь Щербатов, в своем сочинении "О повреждении нравов в России"(14), главною причиною всего зла полагает сластолюбие {См. разбор сочинения кн. Щербатова, написанный С. В. Ешевским и помещенный в "Атенее", 1858, No 3. Статья эта, и особенно выписки из Щербатова, сделанные в ней, чрезвычайно любопытны для объяснения многих явлений в государственной деятельности России прошлого века.}. Приводимые им примеры сильно свидетельствуют в пользу его мнения. Но ясно, что сластолюбие могло быть только ближайшею причиною развращения. Остается вопрос: откуда бралось такое сластолюбие, и главное — откуда получало оно средства для удовлетворения своих прихотей? Человек, обязанный приобретать