В лекции, прочитанной в июле 1937 г. и посвященной методологическим установкам Покровского, Шестаков сделал особый упор на то, что источником научных воззрений оппонента явился «так называемый легальный марксизм», который был «тем суррогатом, который в конечном счете много испортил, много натворил в миросозерцании» Покровского [1, ф. 638, оп. 1, д. 383, л. 7]. Следствием увлеченности названным направлением стало восприятие Покровским теории экономического материализма. По наблюдению Шестакова, тот начал как экономический материалист и закончил как экономический материалист. «В этом, - подытоживал ученый, - огромная порочность его исторической методологии» [1, ф. 638, оп. 1, д. 383, л. 8].
В другой лекции, прочитанной тогда же, Шестаков раскритиковал подход Покровского к исторической науке как таковой. Покровский, по утверждению автора, «подошел к истории не как историк, а как политик», что привело к фактическому изгнанию истории из системы образования [1, ф. 638, оп. 1, д. 385, л. 6]. Другим серьезным обвинением стало непозволительно вольное обращение Покровского с историческим материалом: не давал последовательного хода событий; строил концепцию лишь на отдельных фактах, стремился «так подобрать материал, чтобы выхолостить краски истории», сведя весь исторический процесс «к основному - к экономике» [1, ф. 638, оп. 1, д. 385, л. 1-7].
Еще одна лекция - «О курсе истории России М. Н. Покровского» - была посвящена разбору конкретных положений его исторической концепции [1, ф. 638, оп. 1, д. 382]. Особого внимания докладчика заслужили «гнусные выпады против русского народа» [1, ф. 638, оп. 1, д. 382, л. 13], содержащиеся в трудах Покровского. Борьба с огульной хулой на великороссов стала общим местом критических публикаций, начиная с конца 1930-х гг. Наряду с этим укреплялась концепция великого русского народа как старшего брата в семье народов СССР. Уничижительные характеристики великороссов, содержавшиеся в сочинениях Покровского, делались неуместным и вредным анахронизмом.
Важным обстоятельством явилось то, что борьба велась не только с взглядами самого Покровского, но и с их преломлением в работах других историков, для собирательного именования которых было использовано понятие «школа Покровского». Такой подход не случаен: на идеях опального историка было воспитано целое поколение молодых ученых. А внедрение новой парадигмы исторической науки требовало массовой теоретической перековки научных и педагогических кадров либо их безжалостного изобличения и остракизма. Стигматизация последователей Покровского стала приметой второй половины 1930-х гг. Говоря об этой группе ученых, Шестаков использовал весьма жесткие формулировки. «Оказалось, - заявлял он, - что ряд авторов учебников были врагами народа, вредителями на историческом фронте». Руководитель бригады по составлению учебника историк Ванаг и «его коллега - другой историк Пионтковский» без обиняков названы Шестаковым «агентами бандита Троцкого» [1, ф. 638, оп. 1, д. 43, л. 11].
Как мощный противовес «антимарксистским, антиленинским» [1, ф. 638, оп. 1, д. 385, л. 18] установкам Шестаков заявлял теоретическую схему, представленную в школьном учебнике, вышедшем под его редакцией. «Такая схема истории, - утверждал ученый, - не похожа на схему Покровского, и таким образом, на основе этой схемы вы можете правильно ориентироваться сами и дать правильную критику всем подходам и расположениям исторического материала в работах Покровского» [1, ф. 638, оп. 1, д. 385, л. 28].
Столь категоричное заявление не было формой бахвальства. Шестаков, безусловно, сознавал, что, как ведущий соавтор и руководитель авторского коллектива, в значительной мере является проводником идейно-теоретических посылов, исходивших непосредственно от высшего политического руководства. Руководителем советской исторической науки в это время фактически был провозглашен И. В. Сталин. По наблюдению В. В. Тихонова, после смерти Покровского именно он занял «пустующую нишу главного специалиста по истории» [9, с. 66].
Таким образом, Шестаков представлял себя по отношению к собственному учебнику как скромного технического исполнителя. Тогда как «все то, что в нем есть ценного, все то, что в нем есть исторически верного, и сам по себе этот учебник во всей его концепции, - все это должно быть отнесено, прежде всего, к заслугам ЦК нашей партии, к заслугам правительственной комиссии, а вовсе не к его редакции» [1, ф. 638, оп. 1, д. 384, л. 44].
Несмотря на такое этикетное принижение своей роли в складывании новой исторической концепции, Шестаков, по сути, выдвинулся на передний край борьбы за утверждение нового взгляда на отечественную историю, став одновременно ведущим критиком взглядов Покровского и его школы.
Говоря в 1937 г. о прижизненной оппозиции Покровскому, Шестаков отмечал: «Критика, которая исходила от учеников Покровского, была робкой, неуверенной» [1, ф. 638, оп. 1, д. 43, л. 9]. Годом позже ту же мысль в одном из выступлений озвучил И. И. Минц: «При жизни Покровского мы говорили, но, увы, мы говорили не с тех позиций, с каких надо было». Главным изъяном, по мнению ученого, было то, что «никто из нас не выступал против схемы. Тут была инициатива ЦК нашей партии и, прежде всего, товарища Сталина. Естественно, что у нас самих как вышедших из этой школы не хватало достаточной подготовки» [1, ф. 2019, оп. 1, д. 13, л. 25об.]. В этой оценке проявилась устойчивая тенденция рассматриваемой эпохи: заведомо принижать профессиональные возможности историков перед теоретическим гением советского руководителя.
Вслед за ниспровержением теоретических выводов Покровского нивелировалась также его организаторская деятельность. Так, работу учрежденного Покровским Института красной профессуры Шестаков в 1937 г. охарактеризовал как «игру в историю» вместо работы по развитию исторической науки и подготовке квалифицированных кадров [1, ф. 638, оп. 1, д. 385, л. 10]. Столь же пренебрежительно ученый оценивал наследие другого детища Покровского - Общества историков-марксистов: «Здесь было больше болтовни, чем серьезной научной работы» [1, ф. 638, оп. 1, д. 385, л. 11].
Критика научного наследия Покровского в целом воспроизводила полемические формы, успешно отработанные в публичном дискурсе начала 1930-х гг. Ярким примером подобного обличительства стала дискуссия по поводу исторических работ Е. В. Тарле и С. Ф. Платонова. Ее материалы были опубликованы в 1931 г. под заглавием «Классовый враг на историческом фронте». В основу издания легли доклады М. М. Цвибака и Г. С. Зайделя, выступивших с резкой критикой ученых старой школы. Особое внимание авторы уделили социальным истокам воззрений оппонентов. По сути, это была попытка показать антиреволюционное и антимарксистское содержание трудов Тарле и Платонова через анализ генезиса их мировоззрения. Характерна формулировка Зайделя: «В утверждениях Тарле не просто, конечно, невежество, а классовое извращение фактов в угоду буржуазии. Весь его способ документации является классовым приемом, необходимым для того, чтобы скрыть ряд существенных моментов и защитить свою контрреволюционную концепцию. Мы имеем в лице Тарле полнейшую согласованность между политическим и научным вредительством» [3, с. 65].
Тот же подход узнается в публичных выступлениях Шестакова, направленных против Покровского и его последователей. Историк пользуется теми же инвективами, что его коллеги за шесть лет до того. В лекции от 2 июля 1937 г. он последовательно разобрал вехи творческого и политического пути Покровского, чтобы показать предпосылки его теоретического уклонения от марксистского понимания сути исторического процесса и содержания работы историка. Шестаков перечислил истоки миросозерцания Покровского, охарактеризовал его исторический метод и подходы к решению отдельных проблем [1, ф. 638, оп. 1, д. 385, л. 1-14]. Оценка деятельности оппонента была категорична: «Покровский ни в коей степени не подошел и не давал таких материалов, которые могли бы быть положены без изменения в сокровищницу науки» [1, ф. 638, оп. 1, д. 385, л. 16].
Шестаков признавал определенное влияние Покровского на формирование советской исторической школы. «Под его крылом выросли почти все наиболее известные в настоящее время историки нашего Союза», - отмечал ученый [1, ф. 638, оп. 1, д. 385, л. 8]. Однако в этих словах содержится лишь констатация объективных условий институционального становления молодой советской науки. Вклад Покровского в ее содержательное наполнение Шестаков оценивал резко отрицательно. В духе устоявшейся риторики подход ученого определялся им как «абсолютно ненаучный» [1, ф. 638, оп. 1, д. 385, л. 17], а теоретические установки были названы «антимарксистскими» [1, ф. 638, оп. 1, д. 385, л. 18].
Эту мысль годом позже в чуть более мягкой форме повторил И. И. Минц. Отвечая в ходе лекции на вопрос, есть ли что-либо ценного в учении Покровского, он признал: «Есть. Прежде всего, по поводу борьбы с буржуазной историографией. Неверно ставить вопрос так, что Покровский разгромил буржуазную историографию <...> в ряде вопросов боролся и внес кое-что» [1, ф. 2019, оп. 1, д. 13, л. 25]. Такая формулировка, впрочем, выглядит более как жест вежливости, нежели как действительное признание заслуг.
Как видно, целью публичной критики Покровского во второй половине 1930-х гг. была дискредитация не только созданной им исторической концепции, но и его самого - как историка, общественного и государственного деятеля. То же касалось учеников Покровского, не перестроившихся вовремя на новые теоретические основания. Однако, если за Покровским при всех нареканиях признавались объективные заслуги перед отечественной наукой, то его последователи не получали ни малейшего снисхождения. Их именовали контрреволюционерами, троцкистами, шпионами и диверсантами [1, ф. 638, оп. 1, д. 385, л. 24]. Аргументация, приводимая против них в академической среде, была зачастую «фундирована системой идейного официоза» [6, с. 67].
В этом процессе теоретического и морального истребления школы Покровского и его наследия в целом Шестаков исполнил одну из ведущих ролей. Почин перестройки системы исторического образования, данный сталинским руководством, был подхвачен сообществом историков, которое подвело под него необходимый теоретический базис. Если административный натиск на концепцию Покровского возглавили руководители партийного аппарата, то внутри научного сообщества идейное лидерство определенно принадлежало Шестакову. Его критика взглядов и деятельности Покровского отчетливо показывает преемственность устоявшейся в академической среде традиции громить оппонентов, определенных как носители классово чуждых, противных марксистско-ленинскому учению научных воззрений.
Список литературы
1. Архив Российской академии наук (АРАН).
2. Дубровский А. М. Власть и историческая мысль в СССР (1930-1950-е гг.). М.: РОССПЭН, 2017. 622 с.
3. Зайдель Г. С., Цвибак М. М. Классовый враг на историческом фронте. Тарле и Платонов и их школы. М.; Л.: Соцэкгиз, 1931. 232 с.
4. Против антимарксистской концепции М. Н. Покровского / Ред. И. У. Будовниц. Ч. 2. М.; Л.: АН СССР, 1940. 506 с.
5. Против исторической концепции М. Н. Покровского / Отв. ред. А. Сидоров. Ч. 1. М.; Л.: АН СССР, 1939. 518 с.
6. Тихомиров Н. В. Идейно-политический аспект полемики вокруг исторической концепции М. Н. Покровского в 1930-е гг. // Вестник МГОУ. Серия: История и политические науки. 2020. № 1. С. 6472. DOI: 10.18384/2310-676X-2020-1-64-72.
7. Тихомиров Н. В. Отражение процесса централизации русского государства в школьных учебниках истории конца 1930-х - начала 1950-х гг. // Вестник МарГУ. Серия: Исторические науки. Юридические науки. 2020. Т. 6. № 4. С. 401-406. DOI: 10.30914/2411-3522-2020-6-4-401-406.
8. Тихомиров Н. В. Проблема возникновения централизованного русского государства в работах отечественных историков конца 1930-х - начала 1950-х гг. // Вестник Кемеровского государственного университета. 2020. Т. 22. № 1. С. 78-87. DOI: 10.21603/2078-8975-2020-22-1-78-87.
9. Тихонов В. В. Идеологические кампании «позднего сталинизма» и советская историческая наука (середина 1940-х - 1953 г.). М.; СПб.: Нестор-История, 2016. 424 с.
10. Фукс А. Н. «Русская история в самом сжатом очерке» М. Н. Покровского как историографический источник // Вестник МГОУ. Серия: История и политические науки. 2010. № 3. С. 13-21.
11. Фукс А. Н. Формирование советской моноконцепции отечественной истории и ее отражение в школьном учебнике А. В. Шестакова // Вестник МГОУ. Серия: История и политические науки. 2009. № 2. С. 104-113.
12. Фукс А. Н. Школьные учебники по отечественной истории как историографический феномен (конец XVIII в. - вторая половина 1930-х гг.). М.: МГОУ, 2017. 420 с.
References
1. Archive of the Russian Academy of Sciences (ARAS).
2. Dubrovskij A. M. Vlast' i istoricheskaya mysl' v SSSR (1930-1950-e gg.) [Power and historical thought in the USSR (1930-1950-ies)]. M. ROSSPEN. 2017. 622 p.
3. Zajdel' G. S., Cvibak M. M. Klassovyj vrag na istoricheskom fronte. Tarle i Platonov i ih shkoly [Class enemy on the historical front. Tarle and Platonov and their schools]. M.; L. Socekgiz. 1931. 232 p.
4. Protiv antimarksistskoj koncepcii M. N. Pokrovskogo - Against the anti-Marxist concept of M. N. Pokrovsky / ed. by I. U. Budovnits. Pt. 2. M.; L. AS SSSR. 1940. 506 p.
5. Protiv istoricheskoj koncepcii M. N. Pokrovskogo - Against the historical concept of M. N. Pokrovsky / ed. by A. Sidorov. Pt. 1. M.; L. AS SSSR. 1939. 518 p.
6. Tihomirov N. V. Idejno-politicheskij aspekt polemiki vokrug istoricheskoj koncepcii M. N. Pokrovskogo v 1930-e gg [The ideological and political aspect of the polemics around the historical concept of M. N. Pokrovsky in the 1930s] // Vestnik MGOU. Seriya: Istoriya i politicheskie nauki - Herald of Moscow State Regional University. Series: History and Political Science. 2020. No. 1. Pp. 64-72. DOI: 10.18384/2310-676X-2020-1-64-72.
7. Tihomirov N. V. Otrazhenie processa centralizacii russkogo gosudarstva v shkol'nyh uchebnikah istorii konca 1930-h - nachala 1950-h gg. [Reflection of the process of centralization of the Russian state in school history textbooks of the late 1930s-early 1950s] // Vestnik MarGU. Seriya: Istoricheskie nauki. Yuridicheskie nauki - Herald of MarSU. Series: Historical Sciences. Legal sciences. 2020. Vol. 6. No. 4. Pp. 401-406. DOI: 10.30914/ 2411-3522-2020-6-4-401-406.
8. Tihomirov N. V. Problema vozniknoveniya centralizovannogo russkogo gosudarstva v rabotah otech- estvennyh istorikov konca 1930-h - nachala 1950-h gg. [The problem of the emergence of a centralized Russian state in the works of Russian historians of the late 1930s - early 1950s] // Vestnik Kemerovskogo gosudarstven- nogo universiteta - Herald of the Kemerovo State University. 2020. Vol. 22. No. 1. Pp. 78-87. DOI: 10.21603/ 2078-8975-2020-22-1-78-87.
9. Tihonov V. V. Ideologicheskie kampanii "pozdnego stalinizma" i sovetskaya istoricheskaya nauka (seredi- na 1940-h - 1953g.) [Ideological campaigns of "late Stalinism" and Soviet historical science (mid-1940s-1953)]. M.; SPb. Nestor-Istoriya. 2016. 424 p.