Материал: Malinova_O_Yu_Aktualnoe_proshloe_Simvolicheskaya_politika_vlastvuyuschey_elity_i_dilemmy_rossiyskoy_identichnosti

УДК 323

ББК 66.3 М19

Публикация подготовлена и издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 11-03-00202а

Рецензенты: д-р истор. наук А. И. Миллер, д-р полит. наук И. С. Семененко

Малинова О. Ю.

М19 Актуальное прошлое: Символическая политика властвующей элиты и дилеммы российской идентичности / О. Ю. Малинова. — М. : Политическая энциклопедия, 2015. — 207 с. — (Россия. В поисках себя…).

ISBN 978-5-8243-1952-1

Книга посвящена изучению одного из аспектов политики идентичности в постсоветской России — эволюции подходов властвующей элиты к использованию национального прошлого в меняющемся политическом и идеологическом контексте. На основе анализа нормативных актов РФ, публичных выступлений президентов РФ и других политиков, занимавших ключевые позиции в федеральной исполнительной и законодательной власти, а также материалов СМИ прослеживаются этапы формирования «официального» исторического нарратива. Особое внимание уделяется реинтерпретации двух центральных событий советского периода: Октябрьской революции 1917 г. и победы в Великой Отечественной войне, – а также изменению репертуара используемого в политических целях прошлого.

Книга предназначена для специалистов-обществоведов, а также для всех, кто интересуется проблемами политики и истории в современной России.

Оглавление

Современные практики политического использования прошлого как предмет исследования . . . . . . . . 5

Прошлое как ресурс и объект современной политики . . . . . . . . . . . . . . . . . . 12

Проблема понятийного аппарата. . . . . . . . 16

Политическое использование прошлого как составляющая символической политики.. . . 22

1. Переосмысление символа Октябрьской революции в постсоветской России . . . . . . . . 32

«Главное событие ХХ века» в идеологических битвах начала 1990-х гг. . . . . . . . . . . . . 36

Несостоявшееся «согласие и примирение» . . . . 56

Память о революции и репрезентация политических изменений.. . . . . . . . . . . 62

«Нормализация» советского прошлого: технологии символической политики 2000-х гг. . . . . . . . 68

«Октябрьский переворот» или «Великая российская революция»? . . . . . . . . . . . 84

2. Политическое использование символа Великой Отечественной войны.. . . . . . . . . . 88

1990-е гг.: в поисках новых подходов к политическому использованию памяти

о войне . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 91

2000-е гг.: память о Великой Отечественной войне как «универсальный» символический ресурс . . 100

«Фальсификации истории» и другие вызовы официальной версии памяти о Великой Победе . 115

3. Репертуар политически актуального прошлого в риторике президентов РФ (1991–2014) . . . . . . 128

Использование национального прошлого для легитимации действующей власти (анализ посланий президентов РФ

Федеральному собранию РФ, 1994–2012 гг.) . . 130

Тематический репертуар памятных речей президентов РФ (2000–2014 гг.). . . . . . . . 156

Заключение. Эволюция символической политики и дилеммы российской идентичности . . . . . . . 175

Литература и источники.. . . . . . . . . . . . . 185

Современные практики политического использования прошлого как предмет исследования

«Общепринятые» представления о прошлом являются одной из главных опор идентичности современных политических сообществ. То, что иногда называют «публичной историей» в отличие от «формальной» или «профессиональной» – репрезентации и интерпретации прошлого, адресованные широкой аудитории неспециалистов, – оказывает существенное влияние на формирование представлений о Нас и мобилизацию групповой солидарности. Прошлое служит «строительным материалом» для конструирования разных типов социальных идентичностей, однако особое значение оно имеет для воображения наций. Большинство исследователей национализма согласятся с утверждением Д. Белла: «Чтобы сформировать… чувство единства с другими людьми, принадлежащими к той же нации, необходимо, чтобы индивид мог отождествлять себя с разворачивающимся во времени нарративом», в котором нации «отводится центральная и позитивная роль» [Bell, 2003, р. 69]. Не случайно в рамках сложившейся (и трудно поддающейся изменению) традиции именно нации/государства стали главными объектами историографического описания.

После распада СССР все бывшие союзные республики столкнулись с необходимостью формирования новых на- ционально-государственных идентичностей на основе наличных символических ресурсов. В случае России задача осложнялась множеством факторов как структурного, так и агентивного (субъектного) характера. С одной стороны, приходилось принимать в расчет ограничения, заданные контекстом: факт трансформации внутренних административных границ в государственные; плоды советской

политики институционализации этничности; декларацию правопреемства по отношению к СССР, затруднявшую четкое разграничение российского и советского [см.: Морозов, 2009; Каспэ, 2012]; особенности сложившейся историографической традиции, вплетавшей русский/российский национальный нарратив1 в историю строитель-

ства империи [см.: Миллер, 2010; Maiorova, 2010 и др.].

Эти и иные обстоятельства, список которых может быть продолжен, задают рамки возможного для конструирования новой/старой российской идентичности. С другой стороны, «неопределенность» коллективного прошлого усугублялась острыми идеологическими спорами, в большинстве которых акторы, выступавшие от имени государства, предпочитали не занимать четких позиций. По мнению одних исследователей, стремление властвующей элиты отложить решение проблем, связанных с содержательным наполнением новой макрополитической идентичности2, является существенным препятствием для ее

1  Национальный нарратив понимается здесь как смысловая схема исторического повествования, которая описывает и «объясняет» генеалогию сообщества, полагаемого нацией, устанавливая связи между событиями. Такого рода схемы задают шаблоны для интерпретации конкретных эпизодов прошлого [Wertsch, 2008], выступая в качестве важнейшего механизма социального конструирования идентичности

[Somers, 1994].

2  Макрополитическая идентичность – это аналитическая категория, указывающая на совокупность различных способов идентификации с сообществами, «стоящими за» современными государствами [Политическая идентичность… 2012, с. 76]. В случаях, когда вопрос о том, можно ли называть такое сообщество нацией, вызывает споры – как это имеет место в России, – понятие «макрополитическая идентичность» позволяет учитывать различные основания идентификации, представленные в публичном пространстве, и анализировать возникающие между ними конфликты [см.: Малинова, 2010].

конструирования [Каспэ, Каспэ, 2006, с. 17; Гудков, Дубин, 2007, с. 21; Дробижева, 2008, с. 74; Малинова, 2010; Торба-

ков, 2012, с. 93]. Другие же полагают, что «неспособность» русской политической элиты «четко сформулировать национальные интересы» в некотором смысле оказалась «спасительной», поскольку до поры до времени она смягчала острые углы в отношениях с партнерами на постсоветском пространстве [Зевелев, 2009, с. 92]. Так или иначе, едва ли можно сомневаться, что комплекс социальных и ментальных сдвигов, часто именуемый «кризисом идентичности», обусловлен не только необходимостью переосмысления представлений о Нас с учетом новых географических, политических и социальных границ, но и возникающими в этой связи идеологическими конфликтами.

Настоящая книга посвящена изучению одного из аспектов политики идентичности в постсоветской России – эволюции подходов властвующей элиты к использованию национального прошлого в меняющемся политическом и идеологическом контексте. Объект моего исследования – слова и действия политиков, которые наделены полномочиями выступать от имени государства и играют особую роль в конструировании новой макрополитической идентичности. Анализируя нормативные акты РФ, публичные выступления президентов и других политиков, занимавших ключевые позиции в федеральной исполнительной и законодательной власти, а также материалы СМИ, я попытаюсь проследить, как менялся репертуар используемого в политических целях прошлого и каким образом в условиях непрекращающихся споров о природе нового макрополитического сообщества формировался и эволюционировал официальный нарратив. Поиски смысловой схемы отечественной истории, способной заменить прежнюю, советскую, несомненно важны для легитимации нынешнего российского режима. Эта задача имеет не только историографическую, но и политико-идеологическую составляющую, т. к. конструирование нарратива, призванно-

го объяснить, каким образом из коллективного прошлого вырастает настоящее и будущее, сопряжено с выбором из множества вариантов, представленных в публичном пространстве и отражающих точки зрения разных социальных групп. Такой выбор имеет определенную политическую цену, что нередко превращает его в дилемму: решения, кажущиеся логичными с точки зрения желаемых перспектив, могут быть связаны с неприемлемыми издержками. Поэтому при анализе практики использования прошлого властвующей элитой необходимо принимать во внимание политический контекст, а также позиции других участников публичных дискуссий.

Переоценка коллективного прошлого с учетом изменившегося контекста – в первую очередь задача профессиональных историков. Однако и политики выполняют свою часть работы: они не только апеллируют к прошлому, участвуя в его интерпретации, но и имеют возможность формировать «инфраструктуру» коллективной памяти. К примеру, регулировать содержание школьных программ

иучебников, вносить изменения в календарь праздников

ипамятных дат, учреждать государственную символику и награды, регламентировать официальные ритуалы и проч. При этом «работа над прошлым» далеко не всегда воспринимается в качестве отдельной задачи и ведется целенаправленно. Она может протекать как в проактивном, так и в реактивном режиме. Поэтому политическое использование истории – категория, более широкая, чем историческая политика1. Согласно определению финского политолога

1  Историческая политика – особая конфигурация методов, практикуемых политическими элитами некоторых европейских стран, общим для которых является «использование государственных административных и финансовых ресурсов в сфере истории и политики памяти в интересах правящей элиты» (Миллер, 2012а, с. 19). Авторы, работающие с этим поня-

М. Кангаспуро, под эту категорию попадают все случаи «осознанного и преднамеренного использования истории в качестве инструмента политической аргументации», а также «попытки обрести власть над историей, добиваясь гегемонии определенной ее интерпретации» [Kangaspuro, 2011, p. 295]. Символические эффекты действий политиков часто являются побочными результатами решения задач, которые субъективно не связаны с конструированием идентичности. В силу этого исследование практик политического использования прошлого требует инструментария, позволяющего различать символически значимые слова и действия политиков, даже если они не укладываются в последовательную стратегию, поскольку отсутствие таковой – тоже факт, нуждающийся в объяснении.

В политической риторике, как и в историографии, основным форматом репрезентации прошлого является нарратив – сюжетно оформленное повествование, предлагающее связную картину цепи исторических событий. Связность достигается за счет генеалогического принципа изложения. По определению С. Зенкина, нарратив имеет «перспективную структуру – когда событие отсылает к каким-то своим будущим последствиям (именно к последствиям, а не к причинам)» [Зенкин, 2003]. Тем самым нарратив «объясняет», апеллируя к связям, которые предположительно прослеживаются «в самой истории». Отбор, в результате которого формируется смысловая схема нарратива, происходит имплицитно. В силу этого нарратив чрезвычайно удобен для трансляции неявных идеологиче-

ских сообщений [там же; Gill, 2011; Gill, 2013 и др.].

тием, подчеркивают активный и целенаправленный характер исторической политики, использующей прошлое под углом политических интересов и целей настоящего (Torsti, 2008, p. 24).

Исторические нарративы имеют сложно-составную структуру: они складываются из событий-фрагментов, которые могут быть развернуты в самостоятельные сюжетные повествования. «Объяснение» отдельных фрагментов определяется общей сюжетной линией (при этом одни и те же события могут встраиваться в разные нарративы). Согласно концепции польского историка Ежи Топольски, связывание отдельных эпизодов (narrative wholes), образующих горизонтальную проекцию нарратива, происходит на трех уровнях: 1) информации, опосредованной воображением историка; 2) риторики, т. е. средств убеждения аудитории в правдоподобности смысловой схемы; 3) «политики», или «теоретико-идеологических оснований», включающих ценностно-мировоззренческие установки авторов нарратива [Topolski, 1999, p. 202]. В политическом дискурсе, в отличие от профессионального исторического, нарративы коллективного прошлого редко имеют развернутый вид. Тем большее значение приобретает их соответствие тому, что Топольски называет «чувством оче-

видного» реципиентов [ibid., p. 205–206].

В этом смысле можно сказать, что «политика памяти» работает с мифами – разделяемыми членами политического сообщества, упрощенными и эмоционально окрашенными нарративами, сводящими сложные и противоречивые исторические процессы к редуцированным и удобным для восприятия схемам. По мысли Р. Барта, миф создается на основе ранее существовавшей семиологической цепочки и представляет собой вторичную семиологическую систему, которая трансформирует изначальный смысл символа. «Его задача – “протащить” некую понятийную интенцию» [Барт, 2010, с. 289]. Таким образом, миф – это не обязательно «искажение исторических фактов, которое может быть опровергнуто историческими исследованиями». По определению А. Ассман, это «культурная конструкция, оказывающая существенное воз-

действие на настоящее и будущее» [Ассман, 2014, с. 39]. Политики, с одной стороны, используют, а с другой – конструируют и трансформируют мифы о коллективном прошлом. Антропологи и исследователи наций и национализма накопили значительный опыт изучения и типологизации мифов, выполняющих определенные функции в конструировании и поддержании политических сообществ, который может быть полезен для анализа публичных репрезентаций прошлого.

Обращаясь к прошлому в своей риторике, политики решают конкретные задачи – стремятся легитимировать или делегитимировать существующий порядок, оправдать или подвергнуть критике принимаемые решения, мобилизовать поддержку, стимулировать солидарность сообщества, создать образ «врага» и т. п. Соответствующие эффекты достигаются за счет использования фреймов – устойчивых когнитивных структур, которые обеспечивают метакоммуникативное определение ситуации, задавая смысловые рамки для ее репрезентации и понимания. Фреймирование является важным механизмом «коллективного вспоминания» [Irwin-Zarecka, 1994]: интерпретируя прошлое, люди оперируют культурно доступными смысловыми шаблонами, которые формируются в том числе и усилиями политиков.

Вместе с тем было бы неверно сводить политическое использование прошлого исключительно к риторике; данный вид социальной практики включает в себя широкий спектр действий, направленных на достижение гегемонии определенной интерпретации прошлого, которые включают распоряжение публичными ресурсами, а также правовое регулирование и принуждение.