Статья: Заметки по философии языка

Петрозаводский государственный университет

Институт истории, политических и социальных наук

Заметки по философии языка

Юрий Владимирович Линник, доктор философских наук,

профессор кафедры философии и культурологии

Петрозаводск, Российская Федерация

Аннотация

Слово - и вещь, знак - и предмет: проблема их соотношения не теряет своей остроты. Амплитуда подходов здесь очень широкая: от абсолютного натурализма, видящего в слове точную кальку действительности, - до абсолютного конвенционализма, наделяющего язык полной автономией. Это крайности. Как известно, они сходятся - между двумя позициями возможна если не дополнительность, то состояние напряженного, эвристически ценного диалога, исключающего чью бы то ни было монополию. Генезис языка автор связывает с поэзией. Он опирается на традицию, заложенную А. А. Потебней и Г. Г. Шпетом, - дает свое толкование феномена, известного как внутренняя форма слова. Образ, метафора: показывается их важнейшая роль в словообразовании. Сознавая ограниченность гипотезы ономатопеи, автор тем не менее возвращается к ней - пытается внести в нее новые смыслы, расширить ее возможности. Слова могут рождаться спонтанно, самопроизвольно - без жесткой привязки к тем реалиям, которые они обозначают. Отсюда гнезда синонимов. Тем не менее культура искони говорит о не-случайности слова. Как если бы оно имплицитно содержалось в самом явлении! Не суть важно, отвечает ли это объективной истине - для автора тут существенна чисто ценностная интенция: слово им рассматривается как эстетическая данность - как ристалище игры - как троп. Пусть это кажимость. Но в сознании культуры слово неотъемлемо от денотата: имеет с ним глубинное - даже если и устанавливаемое a posteriori - поэтически импонирующее нам сопряжение. При выделении данного аспекта - конечно же, спорного - возрастает роль субъективного, суггестивного. Но это ведет к обогащению языковой палитры.

Ключевые слова: внутренняя форма слова, язык и поэзия, ономатопея, образ

Власть языка

Феномен языка вышел на первый план в философии ХХ века. Раньше: это что-то служебное - всецело подчиненное пользователю. Теперь: это нечто автономное - способное существенно влиять на человека, даже властвовать над ним. Гипотеза лингвистической относительности - Sapir- Whorf hypothesis - показала: язык предопределяет картину мира, как бы подводя свои силовые поля под исходные элементы - выстраивает их согласно своим внутренним предустановлениям. В статье Б. Л. Уорфа «Отношение норм поведения и мышления к языку» мы читаем о том, как индейцы хопи воспринимают время:

Наше понятие «продолжительность времени» рассматривается не как фактическая продолжительность или протяженность, а как соотношение между двумя событиями, одно из которых произошло раньше другого. Вместо нашей лингвистически осмысленной объективизации той области сознания, которую мы называем «время», язык хопи не дал никакого способа, содержащего идею «становиться позднее», являющуюся сущностью понятия времени [8: 167].

Войдя в язык хопи, мы как бы выпадаем из времени - оно перестает идти, течь. Перед нами нечто пространственно подобное - совсем в духе Г. Минковского: четвертое измерение, ничем не отличающееся от трех других, чья статика привычна нам. Уверен, что древнегреческое слово космос обладало гипнотической силой - отсекало в сознании эллинов инфинитные представления о Вселенной.

В русском языке омонимия мір и мир настраивает на благостное восприятие бытия. Призраки рынка у Ф. Бэкона генерируются языком. Слово коммунизм - хоть и антирыночное в своей сути - является несомненным призраком. Кто будет отрицать его мощной суггестии? Оно захватывало сонмы людей - и ломало их судьбы, оставляя ни с чем. Подчеркнем: не только идеология, но и обозначающее ее слово способно действовать как сигнал или стимул, подчиняя себе энергию масс. Венский кружок сделал блистательную попытку освободить нас от власти языка. Это нам едва ли не врождено: если есть слово - то есть и обозначаемое им. Я безоговорочно верю в сиринов, единорогов, сфинксов. Язык внушил мне эту веру - и я благодарен ему.

Это подсознательное: если названо, поименовано - то должно существовать. Обладая в нашем сознании колоссальным авторитетом, слово ослабляет в человеке критическое начало - исподволь табуирует сомнения в достоверности передаваемого им смысла. Это остро почувствовали венцы.

Есть ли денотат у слова Бог? Тут не срабатывают ни верификация, ни фальсификация. Венский кружок говорит: подобные метафизические слова должны быть удалены из сферы рационального - но за ними оставляется право питать наши нуминозные настроения. Лексика данного типа главенствует в словаре поэзии, украшает ее! Русский язык содержит в себе что-то бунташное, мятежное по отношению к диктату языка. Это выразилось дважды:

1. В фольклорных небывальщинах -

Ехала деревня

Мимо мужика,

Вдруг из-под собаки

Лают ворота.

2. В футуристической зауми

Сиинь соон сиий селле соонг се

Сиинг сеельф сиик сигналь сеель синь (А. Туфанов. Весна)

Околесица! Ахинея! Язык - смысл - логика: эта связка тут разбивается. Будто слово вырвалось из смирительной рубахи - и ведет себя как хочет, игнорируя все нормы и правила. А. Д. Синявский писал в «Иване-дураке» по поводу небывальщины:

От прошлого осталась лишь фикция - принцип соединения слов в слаженную цепь тарабарщины. Как если бы сказка напрашивалась на какой-то скандал или шла на откровенный шантаж [7: 43-44].

Вот будетлянин А. Кручёных:

в позоре бессмыслия

жизнь мудреца

дороги голове лысой

цветы поросят

Это эпатаж. Слово эмансипируется - смеется над собственными семемами - кривляется, вольничает, играет. Это великая антиномия: в тезисе - мы данники языка, в антитезисе - язык творится нами. Или - или? И - и! Соединительный союз - не разделительный! - тут отвечает истине.

Ономатопея

Со студенческих лет я испытываю большую симпатию к теории ономатопеи. Звукоподражание - как один из источников языка: это еще и в эстетическом отношении ценно. Уйма поэзии! Слово закрепило акустические образы природы - охотнее всего нашим пращурам позировали живые существа. Жужжание - кваканье - карканье! Слово тут еще и живописует. Только вместо красок - вибрации воздуха. Ономатопея охватывает и живую, и неживую природу. Впрочем, наши пращуры не знали этого разделения - они одухотворяли все бытие. Конечно же, на генезис языка влияло звучание воды - во всем его широком, воистину полифоническом диапазоне. Прежде всего это вода проточная, речная. Или родниковая. Иппокрена - и Кастальский ключ: многое они могли подсказать поэтам-языкотвор- цам. Журчание - бульканье - плеск: думается, что соответствующие звуки воды отразились не только в этих ономатопах, но и в музыке многих других слов. Ьфrnp - вода на древнегреческом. Чудесная первостихия! Она разнообразна в своих акустических ипостасях. Каждая - как своего рода камертон: создает волну для настройки речи - направляет словообразование. Babble, blob, bubble, flush, gurgle, gush, splash: так английский язык запечатлел - как бы переписал точь-в- точь - различные водные фонации. Гидронимы: несомненно, что это самый древний - и самый загадочный - пласт языка. Чарующие - волхвующие - неизъяснимые названия рек! Часто не удается выявить их этимологию. Мне мнится: эти названия они подсказывали сами. Подслушать не трудно: каждый перекат говорит на свой манер - всегда вдохновенно и выразительно.

Это первичное, исходное. А потому и уходящее от лингвистических интерпретаций - таковые предполагают наличие чего-то предшествующего, более раннего. А тут - предел. Бия - Кама - Свирь - Катунь - Клязьма! Даже если здесь и можно докопаться до значений - то все равно: в этих наречениях чудится звукоподражательный момент - он исподволь навязывает себя, доминируя в нашем восприятии. Река - и речь: не хочу поднимать М. Фасмера - пусть это будет ложная этимология. Но связь двух этих слов - в субъективных измерениях - для меня бесспорна. Ритмы природы - и метрика стиха: тут вероятны глубокие унисоны. М. Волошин пишет:

Я вижу грустные, торжественные сны -

Заливы гулкие земли глухой и древней,

Где в поздних сумерках грустнее и напевней

Звучат пустынные гекзаметры волны.

А вот чудесные слова К. Паустовского (Умолкнувший звук // Избранное. М., 1962. С. 197):

И вдруг мне стало ясно, что слепой Гомер, сидя у моря, слагал стихи, подчиняя их размеренному шуму прибоя. Самым веским доказательством, что это было действительно так, служила цезура посередине строки. По существу она была не нужна. Гомер ввел ее, точно следуя той остановке, какую волна делает на половине своего наката. Гомер взял гекзаметр у моря.

В происхождении слов наверняка имела место звуковая парейдолия. Это понятие мы образуем по аналогии: как глаз видит смыслы в хаотических образованиях, так и ухо слышит их, воспринимая шум. Чего стоит белый шум! Из него можно эксплицировать целые словари. Различные мантики, строившиеся на звуках - грозы ли, дождя ли, травы ли, - тоже участвовали в сотворении слов. лингвистический словообразование ономатопея язык

В энциклопедии Брокгауза и Ефрона можно прочесть: «Греки и германцы гадали еще по журчанью ручьев, по гулу речных стремнин и водопадов» (Т. 7. СПб., 1892: 774-775). Ономатопея - почти натурализм. Слово и объект: между ними устанавливается едва ли не буквальное подобие. Это характерно для начальных стадий лингвогенеза? А. А. Потебня правомерно пишет: «...люди стали выдумывать слова, имевшие более отдаленное сходство с предметами» [6: 8]. Это отдаление стремительно нарастало.

Возникновение слов превратилось в самодовлеющий процесс. Они рождались в свободной игре ума и чувства. Вопрос о прямой привязке к реальности отпал. Слово «дерево» не похоже на само дерево. Мы условились - договорились - ударили по рукам: это слово обозначает это. Современный психоанализ хочет внушить нам, что расщепление на конвенциальное и реальное - вероятный источник шизотипии. И круче - шизофрении! Тут есть резоны. Однако двоение яви - ее бифуркация на вещный и языковой планы - не вызывает у нас досады. И не причиняет особых неудобств. Мы прекрасно адаптировались к знаково-предметной двуплановости бытия. Вспомним стихи В. Шефнера:

Мы явленьям, и рекам, и звёздам даем имена,

Для деревьев названья придумали мы, дровосеки,

Но не знает весна, что она и взаправду весна,

И, вбежав в океан, безымянно сплетаются реки.

А если знают? И мы не даем имена, а только их подслушиваем? Это чисто поэтическое допущение. Исповедую лингвистический пантеизм - сливаю язык и природу. Не хочу никаких синонимов к слову стрекоза - меня устраивает звуковой портрет насекомого. Разве ему откажешь в точности? Только полынь действительно горчит на моих губах. Мёд: он в своем обозначении - и сладкий, и тягучий. Мне бесконечно дороги мысли Л. Витгенштейна о зеркальности языка. Процитируем «Логико-философский трактат»:

4. 012. Очевидно, что предложение формы «aRb» мы воспринимаем как образ. Здесь, очевидно, знак есть подобие обозначаемого [1: 74-76].

Всегда бы так! Это В. Хлебников:

Бобэоби пелись губы,

Вээоми пелись взоры,

Пиээо пелись брови,

Лиэээй - пелся облик,

Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.

Так на холсте каких-то соответствий

Вне протяжения жило Лицо.

Звуки как бы сканируют лик - отражаясь от него, обретают соответствующее оформление. Это акустический отпечаток лика. Физиогномическое перешло в звуковое.

Выражаясь математически, скажем так: получилось взаимно-однозначное соответствие - абсолютный изоморфизм слова и явления, которое оно передает. М. Лермонтов писал о звуках неизвестного - скорее всего божественного - происхождения:

Принимают образ эти звуки,

Образ милый мне;

Мнится, слышу тихий плач разлуки,

И душа в огне.

И опять безумно упиваюсь

Ядом прежних дней

И опять я в мыслях полагаюсь

На слова людей.

Стихи эти - своеобычная ономатопея: язык вторит - подражает - гармонии сфер. Настраивал их Бог? Похоже на откровение! Оно искони дается поэтам.

Внутренняя форма слова

В своей книге «Внутренняя форма слова» Г. Г. Шпет пишет о поэтическом произведении: это продукт некоторого целемерного созидания, т. е. словесного творчества, руководимого не прагматическою задачею, а внутренней идеей самого творчества, как sui generis деятельности сознания. И ничто иное, как эта целемерность, определяет собою поражающие нас единство и цельность [9: 438].

Sui generis - своеобразный, единственный в своем роде. Поэзия исключительна. Ее слово - по выражению В. Хлебникова - и впрямь само- витое. Если хотите - самородное, самобытное, самоценное, самодовлеющее, самодостаточное. Если язык - согласно М. Хайдеггеру - есть дом бытия, то поэзия тут - и домоздатель, и домоправитель. Она работает на бытие! Является самым надежным проводником бытийных энергий! Настоящий поэт - всегда корнеслов: глубже всех ныряет в Xoyoз - и высвечивает его внутреннюю форму. Это о нем написал Б. Пастернак:

Во всем мне хочется дойти

До самой сути.

В работе, в поисках пути,

В сердечной смуте.

До сущности протекших дней,

До их причины,

До оснований, до корней,

До сердцевины.

Понятие внутренняя форма слова отсылает нас к этимологии. Ю. С. Маслов так определяет это феномен:

... сохраняющийся в слове отпечаток того движения мысли, которое имело место в момент возникновения слова [5].