Примета как текст культуры в свете изучения языков народов России
Ольга Валентиновна Ломакина
Аннотация
Статья посвящена изучению приметы с учётом современной лингвистической парадигмы. Проанализированы исследования, посвящённые приметам, приведены классификации примет, доказано, что сновидческие тексты и гадания не могут относиться к паремийным единицам. Особое внимание уделено лексикографированию примет языков народов России: указано, как приметы приводятся в различных словниках. С учётом современных направлений лингвистики -- лингвокультурологии и лингвоаксиологии -- предлагается рассматривать примету как текст культуры. В качестве примера анализа функционального потенциала приведены примеры из русской литературы XIX--XX вв. и тувинской литературы (миф «Наказ духа-хозяина тайги»).
Ключевые слова: фольклор, паремия, примета, функции примет, художественный текст.
Abstract
SIGN AS A TEXT OF CULTURE IN THE LIGHT OF THE STUDY OF THE LANGUAGES OF THE PEOPLES OF RUSSIA
Olga V. Lomakina
The article is devoted to the study of signs, taking into account the modern linguistic paradigm. The studies devoted to omens are analyzed, classifications of omens are given, it is proved that dream texts and divination cannot be related to paroemia units. Particular attention is paid to the lexicography of the signs of the languages of the peoples of Russia: it is indicated how the signs are given in various dictionaries. Taking into account modern areas of linguistics -- linguoculturology and linguoaxiology -- it is proposed to consider a sign as a text of culture. As an example of the analysis of the functional potential, examples from Russian literature of the 19th-20th centuries are given. and Tuvan literature (the myth “Order of the master spirit of the taiga”).
Keywords: folklore, paremia, sign, functions of signs, fiction text.
Введение
Паремиология как раздел лингвистики, изучающий спектр различных паремийных текстов -- малых жанров фольклора, к настоящему времени имеет свой терминологический и методологический аппарат, однако в большей степени изучены пословицы и поговорки (см., например: [2 5; 26; 27; 28]).
Примета как тип паремиологического текста, обладающий прогностической информацией, отражающий систему ценностных координат этноса и являющийся следствием, исследуется лишь в последние годы, фрагментарность ряда работ объясняется узкими задачами исследований, связанными с описанием определённого фрагмента той или иной национальной картины мира.
Теоретические основы изучения приметы
Примета как один из жанров паремии, наряду с пословицами, поговорками, загадками, является свёрнутым текстом, который обладает кумулятивной памятью и культурной информацией. В этом малом жанре фольклора «концентрировались дошедшие из глубины столетий, проверенные жизненным опытом точные и верные наблюдения, которые не только не утрачивали своего содержания, но и подтверждали его» [33. С. 5]. Н. Н. Семененко говорит о сходстве примет с пословицами «по способности выражать умозаключения» [31. С. 99]. Е. Е. Иванов относит и пословицы, и народные приметы к «афористическим жанрам фольклора» [10. С. 390--391] на том простом основании, что и те, и другие имеют одинаковые облигаторные признаки как языковые единицы: «однофразовость, обобщённость, дискурсивную автономность, устойчивость и воспроизводимость» [11. С. 698--699].
Изучение примет лингвистами имеет недолгую историю -- около 50 лет: авторы коллективной работы «Русские паремии: новые формы, новые смыслы, новые аспекты изучения» (2008) называют работы следующих исследователей: Л. И. Минько, А. Ф. Некрыловой, Е. Г Павловой, Т С. Садовой, М. И. Шахновича, В. К. Харченко [28. С. 74].
С учётом тематики исследователи (М. А. Кулькова, Е. Е. Тонкова, В. К. Харченко) традиционно выделяют календарные (сельскохозяйственные), погодные (метеорологические), бытовые (суеверные) приметы [17; 33; 37].
М. А. Кулькова предлагает функциональную классификацию с учётом их употребления в речи, т. е. как определённые высказывания: «дескриптивные, или описывающие; оценочные, или аксиологические, и прескриптивные, или предписывающие» [17. С. 13].
Примета воспринимается как «прогностическая формула», выражаемая условно-следственными отношениями [28. С. 75]. Наблюдения о предметах, явлениях природы, поведении представителей животного мира, умение расшифровывать знаки и символы опирались на пресуппози- тивные знания этноса. Обычно область прогноза и сфера его распространения зависят от природно-климатических факторов, традиций, системы мифологических представлений народа и направлены на получение прогноза -- определение хорошего или плохого (к добру / к худу) как основной ценностной диады, задающей вектор всей системе ценностных координат вне зависимости от вероисповедания, особенностей культуры, мировоззрения нации. Вместе с тем условия прогноза могут иметь интернациональный характер (например, восприятие ворона в русской примете Кто в лесу поет и увидит ворона, тому наткнуться на волка [7. С. 74] и тувинской примете Если ворон тревожно каркает, то это признак того, что к стоянке приближается волк [15. С. 142]). лингвистический примета парадигма
Исследователи нередко рассматривают приметы, прежде всего суеверные, вместе с другими фольклорными текстами: гаданиями, сновидениями, которые также отличает «прогностическая формула» и сфера «т. н. потаённого (отречённого) знания, официально не признаваемого ни церковной, ни аристократической светской культурой» [30. С. 5]. Т. С. Садова, наряду с рассказами о снах (сновидческих рассказах, снонарративах, сноповествованиях), выделяет сновидческие приметы (сноприметы), которые имеют, подобно другим типам примет, структурную однотипность, а в качестве доказательства использования термина «примета» в обобщающем смысле приводит мнение белорусского этнографа Е. Романова: «Толкования снов стоят в тесной связи с народными приметами и поверьями, и это вполне понятно: многие предметы и явления, объясняемые так или иначе, как наблюдаемые наяву, естественно, получают такие же объяснения и во снах» [цит. по: 30. С. 62]. На этом основании сноприметы следует считать разновидностью бытовых (суеверных) примет, а сновидческие рассказы фольклорным текстом, не верифицирумым как тип паремии.
В русской традиции гадания, как и сны, опирались на суеверные представления, однако содержали долговременный (от года) и крупномасштабный («жизнь, смерть, замужество или женитьба, бедность или богатство, урожай или неурожай») прогноз [28. С. 76]. Подблюдные песни, исполняемые после святочных гаданий, семантически/ идеологически были их продолжением, предвещая счастье и богатство; свадьбу; безбрачие; разлуку, дорогу; несчастье, бедность, болезнь; смерть [28. С. 76].
Представление примет в лексикографических источниках народов России
Хотя приметы насчитывают многовековую историю существования и отражают разные этапы становления общества, первое лексикографическое представление этого типа русских паремий содержится в «Словаре русских суеверий» М. Д. Чулкова (1-е изд. -- 1782 г., 2-е изд., дополненное этнографическими сведениями, -- 1786 г.). Однако более известен сборник «Пословицы русского народа» В. И. Даля (1861--1862), где, наряду с пословицами, поговорками, загадками, присловьями, включено более 1000 примет, бытующих на разных территориях Российской империи.
Наиболее полным сборником современных примет (15 000 единиц) является «Большой словарь примет» Т Г Никитиной, Е. И. Рогалевой, Н. Н. Ивановой (2009) [24].
В национальных лексикографиях приметы чаще всего приводились вместе с другими паремийными текстами, в некоторых случаях они включались в отдельную главу: например, 51 примета выделена в сборнике «Карельские пословицы и поговорки» (на карельском языке с переводом на русский), более 1500 -- в сборнике «Мордовские пословицы, поговорки, приметы и загадки» на русском языке [14; 22]. Нередко приметы включались в этнографические издания в качестве иллюстративного материала обычаев и традиций народа [15]. Приметы, приведённые на русском языке без перевода на национальный язык, требуют тщательной проверки и верификации; в случае отсутствия письменного источника следует провести социолингвистический эксперимент и обратиться к полученным данным; возможно обращение к произведениям национальной литературы, в произведениях которой также фиксируются паремии, в т. ч. приметы.
Примета в свете современного лингвистического знания
Монографическое изучение примет представлено в работах Н. Н. Ивановой, Т. С. Садовой, Н. Н. Фаттаховой, а также в одной из глав коллективной монографии «Русские паремии: новые формы, новые смыслы, новые аспекты изучения» [13; 29; 35; 28].
Описанию лексико-грамматических особенностей и когнитивно-смысловой структуры примет, в т. ч. в сравнительно-сопоставительном аспекте, посвящены работы К. Р. Вагнер, Ц. Гэн, М. И. Закирова, М. А. Кульковой, А. М. Тарасова, С. В. Ту- гановой, Н. Н. Фёдоровой, представителей казанской школы проф. Н. Н. Фаттаховой [3; 6; 8; 17; 32; 34; 36]. Я. Гоу, О. Н. Иванищева и М. Лян, М. А. Кулькова, Т. Г Никитина и Е. И. Рогалёва описывали функции примет [4; 9; 18; 23].
В связи с выделением лингвокультурологии и лингвоаксиологии как самостоятельных направлений, имеющих междисциплинарный характер и базирующихся на идее взаимовлияния языка и культуры, определяющего начала системы ценностных координат в языковой системе, приметы, как и другие паремийные тексты, стали интерпретироваться с учётом традиций, обычаев, верований народа (см.: [2; 4; 5; 19; 20]), что позволяет рассматривать их как тексты культуры. «Вместе с тем выделение ценностных доминант, жизненных ориентиров, культурных традиций не делает их (паремии -- О. Л.) специфическими, принадлежащими только одному народу, а может носить общечеловеческий характер и потому считаться интернациональным» [16. С. 80].
Примета как текст культуры: опыт анализа
Рассмотрение приметы как текста имеет и герменевтическое значение: понимание текста художественного произведения, включающего примету, требует комментария: несмотря на «живучесть» этого типа паремий, их отдельные компоненты, а подчас и общий смысл могут быть непонятны современному читателю.
Например, с общей отрицательной оценкой собаки [1. С. 380] связаны суеверные приметы Собачий вой -- на вечный покой. Ночной собачий вой -- к покойнику; Коли собака ночью воет, то перевернуть под головами подушку, сказав: «На свою голову!» -- и она замолкнет; Собака жмется к хозяину -- к не- счастию; Собака воет книзу (к земле) -- к покойнику; кверху -- к пожару; Коли собака крох не ест подле больного, то он скоро умрет [7. С. 373].
Примета Собачий вой -- на вечный покой. Ночной собачий вой -- к покойнику трансформировалась в примету Собачий вой -- к покойнику, что нашло отражение в художественных текстах:
«-- Цыц, Розка! Цыц, Розка! -- болезненно простонала испуганная Марья Петровна, -- ох! что это в самом деле? Слышите, душенька Софья Ивановна, как на дворе собака-то воет, и ведь не в первый раз, уж не к покойнику ли?..» (Д. В. Григорович «Бобыль»);
«Как только наша собака начинала выть, так сразу соседи говорили: к покойнику» (В. Крупин «Как только, так сразу»);
«Где-то вдалеке, вероятно в селе, выли, как к покойнику, собаки». (А. И. Делианич «Вольфс- берг-373»).
В следующем примере примета «растворена» в тексте: прогнозирующая часть выли собаки предшествует прогнозу к худу, при этом писатель в часть сложного предложения с разными видами связи включает конкретизацию прогноза получила известие о кончине. Экспрессивной функцию получает устойчивое сравнение сама выла, как собака:
«Крысы утащили государынин платок. По ночам возились, стучали, бегали, как будто выживали гостей непрошеных. А под окнами выли собаки; их отгоняли, но не могли отогнать. Валуева была уверена, что к худу: все чего-то боялась, куксилась, плакала, сама выла, как собака, и так, наконец, надоела государыне, что та запретила ей на глаза к себе являться. Дня через два после отъезда государя императрица получила известие о кончине короля баварского, мужа Каролины, сестры своей. Любила ее, горевала о ней, а где-то в глубине души была радость, как у солдата в огне сражения, когда просвистела пуля мимо ушей, и товарищ рядом упал: “Слава Богу, он, а не я!” Ужаснулась этой радости» (Д. С. Мережковский «Александр Первый»).
Прототипическая ситуация, связанная с приметой Собака воет книзу (к земле) -- к покойнику; кверху -- к пожару, является текстообразующей в следующем отрывке: «Вблизи него лохматая -- рыжая с белым -- собака. Она не знает -- к пожару ей выть или к покойнику, задрать ли голову вверх или уторнуть нос книзу. Она ставит морду подволь и начинает выть жутким голосом, глаза её влажны, собака учится плакать по-человечьи. Все её бросили, она отбилась от ушедших людей, а на деда косится сумнительно, как на неживую ходячую тень. Дед смотрит на собаку блеклыми глазами, и она представляется ему вопленницей на могиле его старухи. Жалобно вопила тогда Митрофаниха, и над гробами двух сынов его она за три копейки вопила, тогда все хрещеные плакали... Охо-хо, кто-то над ним будет вопить, давно умерла Митрофаниха. Двух сынов у него прибрал господь да трёх внуков, да много правнуков. Ну, да ведь слава тебе, господи, ещё остались у него и сыны, и внуки, и правнуки. Двенадцать внуков, то ли двенадцать, то ли двадцать, семья большая» (В. Я. Шишков «Емельян Пугачев»).
В основу тувинского мифа «Наказ духа --хозяина тайги» положена примета ТвлдYг ац влYPYп болбас, амыдыралынга шаптараазыннар тавар-жыр Примета из картотеки кандидата филологических наук, доцента Надежды Дарыевны Сувандии. `Убьешь зверя с детенышем, в жизни встретишь всякие препятствия':
«Один старик, зверей выслеживая, по их следам на [гору] Калчан-Ыдык поднялся. На нескольких прогалинах молодые-старые маралы собрались. [Они], как стадо коров, собравшись, стояли.
Старик в одного из этих маралов прицелился. [Только] курок ружья спустить собрался:
-- Ой! Стой! Что делаешь, многодетный человек разве так поступает? у кого белое молоко, маленькие детёныши, [в тех] стрелять нельзя! -- услышал, [это] седоголовая старая женщина подошла.