Статья: Парадоксы идентичности в художественном пространстве ХХ-начала XXI века

Представляется важным остановиться на анализе способов постановки проблемы идентичности в пространственных (изобразительных) искусствах. Для анализа способов постановки проблемы идентичности в пространственных (изобразительных) искусствах уместно будет обратиться к трактовке идентичности Дж. Локка, стоявшего у истоков философского осмысления проблемы. В работе «Опыт о человеческом разумении» Локк обсуждал три типа идентичности: идентичность вещи, которая зависит от её материального субстрата; идентичность тела как живого организма и идентичность личности, связанную с её способностью сохранять самотождественность во времени, то есть с памятью, с духовной составляющей [9].

Понимая несовершенство этой типологии, рискнём её применить к художественной практике ХХ века. Искусство не основывается на теоретических подходах, оно работает с темой идентичности, оперируя чувственно воспринимаемыми формами, и типология Локка хорошо «ложится» на практику искусства.

Идентичность вещи. Вещь, так или иначе, всегда привлекала внимание художников, она была представлена в разных ипостасях: как символ, аллегория, атрибут персонажа и т.д. Субъектом процесса определения идентичности вещи выступает человек. Добиться тождества (идентичности) реальной вещи и её изображения искусство стремилось с древних эпох. В каком-то смысле известный спор древнегреческих художников Зевксиса и Паррасия был спором об идентичности вещи и её изображения. В начале ХХ века проблема вещи обрела новый формат. С одной стороны, заговорили о «бунте вещей», люди стали ощущать их переизбыток, с другой стороны, о метафизике вещи, позже даже возникла идея о необходимости специальной науки о вещах - реалогии - вещеведения [14]. В литературном творчестве тема вещи активно осмыслялась Р. М. Рильке, В. Набоковым, Н. Заболоцким, поэтами-обэриутами. Так, Д. Хармсу принадлежит концепция многогранного существования вещи: «Значение всякого предмета многообразно ... Всякий предмет (неодушевлённый и созданный человеком) обладает четырьмя рабочими значениями и пятым сущим значением. Первые четыре суть: 1) начертательное значение (геометрическое), 2) целевое значение (утилитарное), 3) значение эмоционального воздействия на человека, 4) значение эстетического воздействия на человека. Пятое значение определяется самим фактом существования предмета: оно вне связи предмета с человеком и служит самому предмету. Пятое значение - есть свободная воля предмета» [15].

Представляется, что цитата из небольшого эссе Хармса даёт представление о серьёзности подхода поэта к проблеме. В пластических искусствах вербальные концептуализации - редкость, однако все пять перечисленных значений были актуализированы в различных художественных направлениях ХХ-ХХ1 веков. Целью художника становится не просто воспроизведение вещи максимально близко к реальности, что уже было достигнуто раньше (например, в натюрмортах-обманках). Художник анализирует, пытается увидеть вещь с разных сторон, выявить её геометрию, форму, поставить вопрос о её онтологическом статусе (Р. Магрит «Это не трубка», «Фонтан» М. Дюшана). Эмоциональные и эстетические значения вещи целенаправленно и успешно исследовали художники модерна, ар-деко. Футуристы, кубисты работали с геометрией предмета, хотя и по-разному. Футуристы связывали форму с её динамикой и, соответственно, с функцией (работы Д. Балла). Кубисты играли с формой вещи, дробя её на составляющие, заостряя её геометрию. У Сезанна и его последователей вещь, напротив, уплотнялась, утяжелялась, «растопыривалась», как бы приглашая зрителя потрогать, ощупать, взять её в руки, ощутить её прохладу, тепло, гладкость или шероховатость поверхности.

«Вещность» вещи, её форма, её чувственная материальная бытийность, а с другой стороны, её включённость в мироздание, её метафизическая сторона стали важным предметом интерпретаций и дискуссий в искусстве ХХ века.

Эта двойственность дала повод размышлениям о метаморфозе вещи, о вещах-оборотнях. Примером такой вещи-оборотня может быть известный велосипед-бык П. Пикассо («Голова быка», 1942, Париж, музей Пикассо). В литературном творчестве такого рода метаморфозы вещи, её антиномичность исследователи обнаруживают у В. Набокова: «склонность к метаморфозе - это сущностное свойство предмета в художественном мире Набокова. Именно поэтому мы постоянно встречаемся с особым типом вещей - с предметами-оборотнями. Зажигалка, притворившаяся браунингом («Король, дама, валет»), портсигар в виде раковины, пылесос с хоботом (“Защита Лужина”), рояль - большое грустное животное, прикрытое попоной (“Защита Лужина”). Предмет может превратиться в другой предмет, а может превратиться в человека» [6].

Многие художники ХХ века обратились к интерпретации и исследованию такого рода метаморфоз. Иногда вещь стремится стать живой, а иногда, напротив, человек может быть представлен как вещь, состоящая из геометрических фигур, как на картинах К. Малевича или в скульптурах В. Сидура.

Второй тип, по Локку, идентичность живого тела - телесная идентичность. Возросшее внимание к телесности как таковой, к человеческому телу стало заметной тенденцией культуры ХХ века, которая проявилась в разных областях - в философии, спорте, театре, хореографии, изобразительном искусстве. В эпоху постмодерна телесность становится важнейшей категорией эстетики, а тело - важным объектом художественной рефлексии и способом коммуникации. Эта тенденция внутренне связана с визуальным и эстетическим поворотами в культуре, с усилением пластического начала в противовес вербальному. По мнению известного российского культуролога И. М. Быховской, понятие Homo somaticus нужно использовать наряду с утвердившимися Homo sapiens, Homo faber или Homo ludens. Под «телесностью» имеется в виду не естественное физическое тело, а его социокультурное, «благоприобретённое» состояние [2]. В человеческом теле мы имеем дело с тремя модусами: биологическим, социальным и культурным.

В ХХ веке с его «текучей современностью», высокой степенью неопределённости, с мозаичными, плавающими, ускользающими идентичностями, тело стало рассматриваться своего рода островом стабильности. Парадоксальность данной ситуации состоит в том, что возможности для изменения тела многократно увеличились, тело может меняться до неузнаваемости, но одновременно ощущаться единственным, достоверно моим. М. Мерло-Понти фиксировал парадоксальный характер взаимоотношений с собственным телом: «загадочность моего тела основана на том, что оно сразу и видящее, и видимое. Способное видеть все вещи, оно может видеть также и само себя и признавать при этом, что оно видит “оборотную сторону” своей способности видения. Оно видит себя видящим, осязает осязающим, оно ощутимо для самого себя. Это особого рода самосознание, погруженное в вещи...» [10, с. 14].

Вопрос Мандельштама: «Дано мне тело - что мне делать с ним, таким единым и таким моим?» (1909), будто был услышан художниками ХХ века, которые занялись изучением, наблюдением за телом, пристальным всматриванием в него, украшением и испытанием болью, а иногда и нарушением его целостности, погружением, проникновением вглубь человеческой плоти (боди-арт и антропометрии Ива Кляйна, произведения Э. Шиле и Фр. Бэкона, перформансы группы Венских акционистов и японской группы «Гутай», Йоко Оно, Марины Абрамович и других). В творчестве некоторых художников тело приобрело самодовлеющее значение. Жиль Делёз подметил это специфическое отношение к телесному в творчестве Бэкона: «Бэкон-портретист пишет не лица, но головы. Между ними существует большое различие. Лицо - структурное пространственное образование, покрывающее голову, в то время как голова продолжает тело и подчинена ему, даже будучи его завершением. Это не означает, что она лишена духа, но этот дух и есть тело, витальное и плотское дыхание, животный дух, звериное сознание человека» [5].

Тело перестало быть только объектом для художника, оно стало и средством (языком и инструментом), и субъектом коммуникации. Исследователи отмечают усиление пластического начала в искусстве как общую тенденцию всего ХХ века.

О. А. Кривцун размышляет: «Пластическое мышление - не вербальное, не понятийное мышление, а мышление в материале ... Главное здесь: смыслы не привносятся художником извне, а возникают именно как итог пластического претворения, в процессе рождения “новой вещественности” искусства» [11, с. 12]. Обращение к телесному как носителю и маркеру идентичности вполне укладывается в контекст этой динамики.

Идентичность личности, по Локку, определяется не телом, но сознанием, памятью. Если человек осознаёт тождество своей личности, он и остаётся ею, несмотря на возможные изменения тела: «Сознание составляет тождество личности ... Так как человека делает для себя одним и тем же тождественное сознание, то от этого одного и зависит тождество личности, всё равно связано ли оно только с одной индивидуальной субстанцией или может продолжаться в различных субстанциях, следующих одна за другой» [9, с. 388]. В пространственных искусствах личность может репрезентироваться только через телесную, чувственно воспринимаемую оболочку, но к ней не сводится. Телесное в данном случае приобретает статус означающего, которое отсылает к внеположному ему означаемому. Чувственно воспринимаемый объект в данном случае несёт некую информацию не о самом себе, не только об особенностях формы, фактуры, цвета (как это было с вещью) или о качествах плотского, тёплого, живого, страдающего, смертного тела, а о духовной, неосязаемой, но значимой стороне человеческой личности. Безусловно, это самый востребованный и наиболее сложный модус идентичности, на который обращено пристальное внимание художника. В поисках персональной идентичности художник использует весь доступный ему арсенал средств-маркеров, среди которых и вещь, и тело, для того чтобы выявить невидимое ценностно-смысловое средоточие личности.

Исследование психологических аспектов идентификационных процессов у художника предпринял О. А. Кривцун. Он выявил психологические механизмы идентификации личности (в том числе элементы нарциссизма) в пространстве художественного творчества и проанализировал способы идентификации, среди которых - инсценировка, соотнесение с Другим, поиск Другого внутри себя [8].

Третий тип идентичности, выделенный Локком, заслуживает специального исследования. В данном случае отметим лишь, что поиск персональной идентичности у художника не сводится к созданию автопортретов. С одной стороны, в данном контексте представляется важным замечание М. Бахтина о том, что наиболее полно автор выражает себя не в автопортрете, а только в целом произведении [1, с. 306-307], а с другой стороны, сущностной особенностью искусства является то, что «художественный текст, возникающий поначалу как “зеркало творца”, одновременно становится средоточием более обострённого переживания всей глубины наличного мира. Сквозь особую конфигурацию элементов языка, повторяющихся эмблем и лейтмотивов проглядывает всепорождающаяся стихия бытия» [8].

Художественное пространство ХХ - начала XXI века стало полем для анализа острых вопросов, возникающих перед человечеством. Сколько бы ни говорили о кризисе искусства, его смерти, о сведении искусства в ХХ веке к провокациям, оно по-прежнему остаётся своеобразным зеркалом для человека, «самосознанием культуры», энциклопедией жизни, ведёт «деятельность по исследованию невозможного» [13, с. 23]. В присущей ему форме, используя совокупность многообразных приёмов, искусство берёт на себя смелость исследовать и актуальные для современной культуры идентификационные процессы.

Список литературы

1. Бахтин М. Проблема текста // Автор и герой : К философским основам гуманитарных наук. Санкт-Петербург : Азбука, 2000. С. 299-318.

2. Быховская И. М. Homo somatikos : аксиология человеческого тела / Российская академия наук. Министерство культуры РФ. Российский институт культурологии. Москва : Эдиториал УРСС, 2000. 208 с.

3. Гаврилина Л.М. Парадоксы онтологии современного искусства // Архитектоника современного искусства : от модерна к постмодерну : сборник статей / Академия русского балета имени А. Я. Вагановой ; [сост.: Е. Э. Дробышева]. Санкт-Петербург : Изд-во Академии русского балета имени А. Я. Вагановой, 2015. C. 8-16.

4. Гаврилина Л. М. Социокультурная идентичность как пространство творчества // Творчество как национальная стихия : медиа и социальная активность : сборник статей / Российское философское общество, Общество русской философии при Украинском философском фонде, Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный экономический университет», Московский государственный институт международных отношений МИД России ; под редакцией Г. Е. Аляева, О.Д. Маслобоевой. Санкт-Петербург : Изд-во Санкт-Петербургского государственного экономического ун-та, 2018. С. 346-358.

5. Делез Ж. Фрэнсис Бэкон. Логика ощущений [Электронный ресурс] // Художественный журнал. 1995. № 6. URL: http://moscowartmagazine.com/issue/63/article/1318

6. Кекова С. В. Метафизика вещи в художественном мире В. Набокова [Электронный ресурс]. URL: http://ec-dejavu.rU/t-2/Thing-4.html#nabokov

7. Кошут Дж. Искусство после философии, 1969 [Электронный ресурс]. URL: http://contemporary-artists.ru/art_after_philosophy.html

8. Кривцун О. А. Художник и его Двойник. Перипетии идентификации в творчестве [Электронный ресурс]. URL: https://o-krivtsun.narod.ru/article-34.htm

9. Локк Дж. Опыт о человеческом разумении // Сочинения : в 3 томах / [ред. и примеч. : И. С. Нарский, А. Л. Субботин ; перевод с английского А. Н. Савина]. Москва : Мысль, 1985-1988. Том 1 / [ред. и примеч. И. С. Нарский ; перевод с английского А. Н. Савина]. 1985. С. 78-582.

10. Мерло-Понти М. Око и Дух / перевод с французского, предисл. и коммент. А. В. Густыря. Москва : Искусство, 1992. 63 с.

11. Пластическое мышление в живописи, архитектуре, кино и фотографии / отв. ред. О. А. Кривцун. Москва ; Санкт-Петербург : Центр гуманитарных инициатив, 2019 352 с.

12. Флоренский П. Иконостас / [авт. вступ. статей игумен Андроник (Трубачев) и др. ; подгот. текста и коммент. А. Г. Дунаева]. Москва : Искусство, 1995. 254 с. Florensky P. Iconostasis. Moscow, Art Publishing House, 1995. 254 p.

13. Что такое искусство? : материалы дискуссии в Институте философии РАН / Институт философии РАН, Московско-Петербургский философский клуб ; [ответственный редактор А. Володина]. Москва : ЛУМ, 2016. 85 с.

14. Эпштейн М. Н. Реалогия // Проективный философский словарь : Новые термины и понятия / под ред. Г. Л. Тульчинского, М. Н. Эпштейна. Санкт-Петербург : Алетейя, 2003. С. 346-350.

15. Хармс Д. Предметы и фигуры, открытые Даниилом Ивановичем Хармсом [Электронный ресурс]. URL: http://xapmc.gorodok.net/prose/1261/default.htm

16. Эриксон Э. Идентичность : юность и кризис : перевод с английского / общ. ред. и предисл. А. В. Толстых. Москва: Прогресс, 1996. 340 с.