Бахтин пишет: «Это почти целый мирок, непосредственно окружающий человека: части одежды, связанные с лицом и головой, постельные и столовые принадлежности, домашняя птица, еда. В динамически-бранном ряду подтирок этот мирок обновлен: он возник перед нами заново в веселом фарсе его превращения в подтирку. Положительный момент в этом развенчании, конечно, преобладает. Рабле любит все эти вещи в их конкретности и разнообразии» [2. С. 416-417].
Согласно Бахтину, Рабле освобождает вещи от их серьезного и однообразного использования. Последняя подтирка, вернее, ее использование, приводит к состоянию наслаждения и блаженства, когда приятное ощущение поднимается от промежности и попадает в область сердца и мозга. Оно и есть то высшее блаженство, которым наслаждаются полубоги и герои в загробном мире. «Таким образом, - пишет Бахтин, - эпизод с подтирками привел нас прямо в преисподнюю» [2. С. 418]. Елисейские поля - это античная преисподняя. В ней блаженствуют полубоги и герои. На самом деле здесь имеет место пародия, травести на блаженную жизнь праведников и святых в христианском раю: «Блаженство души здесь глубоко погружено в тело, в самый низ его. Так завершается движение вниз всех образов эпизода» [2. С. 419].
Несмотря на то, что идет развенчание возвышенного, превращение «крови в вино», «разъятого тела - в хлеб», - общая пародийная канва повествования Рабле - веселая, жизнеутверждающая: «это игра веселого карнавального огня, сжигающего старый мир» [2. С. 421].
Чем же объясняется центральное место образа преисподней и его мировоззренческий смысл? - спрашивает Бахтин. Оно объясняется тем, что Рабле черпал сюжет и образы из народного фольклора, из легенд, в которых присутствует символ материнской утробы. Она одновременно и поглощает, и рождает. Прошлое же в этих легендах предстает как изгоняемое веселое страшилище на карнавале.
Само слово «карнавал» означает, в переводе с германского, «освященное место» [“karne”] и «мертвый», «убитый» [“val”] [2. С. 435]. Таким образом, карнавал, так истолкованный, означает «шествие умерших богов», «шествие развенчанных богов». К концу Средних веков карнавал «превращает преисподнюю в веселое народно-площадное зрелище» [Там же].
Бахтин делает вывод, что народная культура всех эпох старалась развенчать, «победить смехом», демистифицировать культуру официальную. Так дело обстояло и с символом преисподней. Там, согласно официальной христианской парадигме, вершился последний суд над личностью, над ее судьбой. Образ преисподней был весьма важен в церковной пропаганде: он был орудием устрашения. Поэтому-то «народная культура стремилась победить смехом» этот суровый мрак и превратить его в «веселое» карнавальное зрелище [2. С. 437]. Преисподняя становится символом страха, но страха, «побежденного смехом».
Истолкование романа Рабле А.Ф. Лосевым.
Анализируя творчество Рабле, Лосев подробно останавливается на четырех пунктах.
ТЕЛЕМСКОЕ АББАТСТВО. Мы его подробно описали выше. Что здесь больше всего интересует Лосева? Только один вопрос: «на какие же средства будет существовать такого рода райское блаженство и кто будет трудиться?» [4. С. 586]. Лосев находит ответ в самом тексте Рабле: «аббатство существует на королевские дотации» [Там же]. В нем есть горничные и гардеробщицы, рядом с ним - «городок прислужников», в городке живут «ювелиры, гранильщики, вышивальщики, портные, золотошвеи… ткачи… Все это попросту содержится за счет государства» [4. С. 587]. Все эти идеи Рабле Лосев называет «глупой мечтой о самоутверждении человеческой личности». И далее: «такая утопия не могла быть осуществлена без планомерно проводимой системы рабства». В идее Телемского аббатства русский мыслитель видит глубочайшую «самокритику эстетического мировоззрения Ренессанса». Он пишет: «Утопический социализм аббатства Телем есть социализм дармоедов и тунеядцев, вырастающий на рабовладельчески-феодальных отношениях» [4. С. 587].
КАТАСТРОФИЧЕСКОЕ «СНИЖЕНИЕ ГЕРОИЧЕСКИХ ИДЕАЛОВ РЕНЕССАНСА». Ренессанс - это эпоха высокого героизма, который можно обозначить как титанизм. Герой Ренессанса - мощный, благородный, мечтающий о высочайших идеалах. У Рабле же «вместо героя выступает деклассированная богема, если не просто шпана», - пишет Лосев. Например, Панург. А. Дживелегов не зря описывает его как человека, в котором бурлит «моральный нигилизм, полное пренебрежение к этическим принципам, хищный эгоизм», и просто авантюриста. «Ему не приходилось жаловаться на холодность женщин. Но беда той, которая отвергнет его домогательства. Он устроит с ней самую последнюю гадость - вроде каверзы с собаками <…>. Панург - плебей, сын ренессансного города» [1. С. 26]. Лосев добавляет: «…он, конечно… есть полное ничтожество», хотя и не лишен определенного обаяния. Тем не менее «это нигилистическое и деклассированное ничтожество, которое может свидетельствовать только о гибели великих мечтаний Ренессанса» [4. С. 589].
ТЕЛЕСНОСТЬ высокого Ренессанса одухотворена. У Рабле она «безыдейная, пустая, бессодержательная». Хотя, точнее, она содержит в себе идеи определенного рода. «Но идеи эти - скверные, порочные <…>, постыдные, безобразные, а порою даже просто мерзкие и беспринципно-нахальные» [4. С. 589]. Это «чрезвычайно гадкая и отвратительная эстетика», - пишет Лосев. Например: «Большую роль у Рабле играют <…> забрасывание калом, обливание мочой и потопление в моче. Гаргантюа обливает своей мочой надоевших ему любопытных парижан, которые тонут в количестве 260418 человек; <…> кобыла Гаргантюа также затопляет в своей моче войско врага» [4. С. 590]. Здесь же можно вспомнить и историю с собаками.
ПРОБЛЕМА СМЕХА У РАБЛЕ. Сатирический смех Рабле успокаивает его, делает «независимым от объективного зла жизни», он «узаконивает комическую предметность», но он не преодолевает жизненное зло. «В результате такого смеха, - справедливо отмечает Лосев, - Рабле становится рад этому жизненному злу, то есть он не только его узаконивает, но еще и считает своей последней радостью и утешением… Это, мы бы сказали, вполне сатанинский смех. И реализм Рабле в этом смысле есть сатанизм» [4. С. 592].
Смех Рабле подводит его творчество к той грани, за которой наступают декаданс и гибель эстетики Ренессанса.
Литература
1. Дживелегов А. Рабле // Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль. М.: Художественная литература, 1973. С. 5-26.
2. Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1990. 543 с.
3. Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль. М.: Художественная литература, 1973. 783 с.
4. Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения. М.: Мысль, 1982. 623 с.